Она была потрясена до глубины души этой новой, чудовищной "правдой" о сыне, который, наверное, действительно предал её. И правдой о себе, которую, она тоже заслужила.
Находясь в полной прострации, разум отключился, и её тело начало отзываться на знакомые прикосновения.
Под грубой тканью кардигана, побежали предательские мурашки, и глубоко внутри заныла губительная теплота, которую она знала и боялась.
Она почувствовала, как твердеют и становятся болезненно чувствительными соски, лишь от одного его дыхания.
Она ненавидела себя за эту физиологическую измену, но была не в силах остановить её. Слишком глубоко была вбита эта программа. Слишком долго он её дрессировал.
И тогда Димон, тонкий знаток её душевной натуры, сделал то, чего не делал никогда. Это был жестокий, выверенный ход, рассчитанный на полное уничтожение её воли.
Он мягко и нежно развернул её за плечо к себе, заставив встретиться с ним лицом к лицу.
— Посмотри на меня, — сказал он.— Не бойся, — он коснулся её подбородка. — Я больше не сделаю тебе больно.
Он наклонился и очень медленно, давая ей время отшатнуться и вырваться, целенаправленно приник к её губам. Лика не сделала ни того, ни другого.
Его губы оказались горячими и чуть шершавыми. Они неподвижно легли на её рот, не настаивая. Как будто он пробовал что-то, чего не умел, но очень хотел научиться.
Этот поцелуй стал для Лики ударом тока, пронзившим оцепенение и боль. Руки безвольно повисли вдоль тела. Глаза закрылись сами собой.
Он целует её. Дима.
Тот, кто с презрением говорил, что она опустилась до уровня бляди, и что целовать её "западло" для настоящего мужика. Он считал поцелуй слишком интимным и чистым для такой, как она. И вот теперь он целовал её. Нежно. Как целуют ту, кого любят.
Его губы чуть сместились, нашли её нижнюю губу, прихватили. Очень осторожно, как что-то ценное и желанное. Он целовал робко и неуверенно, как подросток, который целуется в первый раз и боится сделать что-то не так.
В её изломанном сознании это был сакральный знак. Таинство. Символ, что она прощена. Она снова может быть женщиной, заслуживающей не только животного использования, но и нежности.
Её губы под его настойчивым давлением сначала оставались холодными и безжизненными. Но потом, с глухим стоном, в котором клокотала ненависть к самой себе, они дрогнули и ответили.
Она поцеловала его с отчаянной жаждой, как тонущий хватается за глоток спасительного воздуха. Это было немыслимо.
Димон отстранился.
Посмотрел на её закрытые глаза и припухшие губы. Усмехнулся. Провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая следы поцелуя.
— Видишь, — сказал он. — Ты моя. Всегда была. И всегда будешь.
Она нехотя открыла глаза, как после долгого сна. Посмотрела на него мутным взглядом, и сама потянулась к нему.
Её руки, ведомые непонятной силой, поднялись и легли ему на плечи. Она притянула его к себе, как будто боясь, что он уйдёт. И сама, без уговоров, поцеловала его в губы.
На этот раз поцелуй был другим. Страстным и жадным, как у молодых любовников, которые только начинают свой путь.
Каждое утро, в половине девятого, Лопин выезжал из своего коттеджного посёлка и ехал в офис или по другим делам в город. По одной и той же дороге. В одно и то же время. Педантичность, которую он считал признаком организованности, сегодня сыграла Сане на руку. Лопин даже не подозревал, что едет в ловушку.
Чёрный Mерседес S-класса Лопина выехал из-за шлагбаума. Он был идеальной мишенью: дорогой, заметный и абсолютно не пытающийся скрыться. Тонированные стёкла, хромированные диски, низкий, мощный силуэт. Водитель на переднем сиденье, Лопин сзади.
Открытие спортклуба