подарок. Посмотрите дома. Если не понравится — выбросите. Но я очень надеюсь, что понравится.
— Паша...
— Инна Александровна, — он шагнул ближе и осторожно вложил ручки пакета ей в ладонь, — это не взятка. Это... знак восхищения. От ученика — учителю. Вы много для меня делаете. И я хочу сделать что-то для вас. Ну, пожалуйста.
Она колебалась. Пакет был тяжёлым. От него пахло дорогой бумагой и чем-то ещё — едва уловимым, волнующим ароматом дорогого бутика.
— Я посмотрю, — сказала она наконец. — Но ничего не обещаю.
— Посмотрите, — Паша отступил и широко улыбнулся. — Этого достаточно. До следующей среды, Инна Александровна. И... — он задержал взгляд на её бёдрах, — спасибо за сегодняшний урок. Я его запомню надолго.
Дома она заперлась в спальне. Сергея ещё не было, Игорь сидел в наушниках. Она села на кровать и осторожно, словно в пакете могла оказаться бомба, развернула плотную бумагу.
Первым, что она увидела, был костюм. Изумительный, сшитый из дорогой ткани глубокого изумрудного оттенка. Пиджак с деликатной вытачкой на талии, с атласными лацканами, которые мерцали в свете лампы, и юбка — смелая, дерзкая, заканчивавшаяся значительно выше колена. Инна провела пальцами по ткани и невольно представила, как эта юбка будет сидеть на её бёдрах. Слишком откровенно. Слишком вызывающе. Слишком... красиво.
А потом она увидела то, что лежало на дне пакета.
Её пальцы нащупали нежную, скользкую ткань, и она вытащила наружу комплект белья. Тончайшее кружево цвета спелой вишни, почти невесомое, просвечивающее насквозь. Лиф — с глубокими чашечками, отделанными ручной вышивкой. И крохотные трусики — скорее полоска кружева, чем предмет гардероба.
Инна замерла. Кровь прилила к щекам, потом отхлынула, оставив бледность. В голове зашумело. Она смотрела на это великолепное, безумно дорогое, совершенно неподобающее бельё и не могла понять, что чувствует. Гнев? Унижение? Страх? Или — и это пугало её больше всего — смутное, запретное, глубоко запрятанное волнение?
«Кто он такой? — стучало в висках. — Кем он себя возомнил? Купить учительнице бельё... это же... это же...»
Она не находила слов. И, что самое страшное, не могла заставить себя немедленно сложить всё обратно в пакет и выбросить в мусоропровод. Вместо этого она сидела на кровати, гладила пальцами кружево и думала о том, как этот мальчишка — нет, этот мужчина, которому уже восемнадцать, — смотрел на неё сегодня. Как замерло его лицо, когда она закинула ногу на ногу. Как он сказал «спасибо» — тихо, искренне, без тени своей обычной дурашливости.
«Что же ты делаешь со мной, Паша Елезов?» — прошептала она в пустоту комнаты. Но ответа не было. Было только кружево в руках, отблеск лампы на изумрудной ткани и горьковатый, волнующий аромат жасмина и сандала, всё ещё исходивший от её запястий.
*****
Ночью она почти не спала. Кружевной комплект, спрятанный на верхней полке шкафа за стопкой зимних свитеров, казалось, прожигал ткань и дерево, пульсируя в темноте спальни невидимым, но осязаемым жаром. Инна ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к мерному дыханию Сергея — он спал, как всегда, на своей половине кровати, отвернувшись к стене, и даже во сне между ними пролегала та самая трещина, что с каждым днём становилась всё шире.
Утром она встала разбитая и, прежде чем уйти в школу, зачем-то снова открыла шкаф. Пакет лежал там же — нетронутый, но не выброшенный. Она хотела взять его и отнести к мусоропроводу. Честно хотела. Даже протянула руку. Но вместо этого поправила свитер, прикрыла дверцу и, выдохнув, пошла на работу. «Просто нет времени, — сказала она себе. — Потом разберусь». Но где-то в
назло