— О, этот острый ум! Этот беспощадный язык! Вы разбиваете мне сердце, Инна Александровна. Но я не сдаюсь. Я буду ждать. Когда-нибудь и на моей улице перевернётся... то есть решится уравнение.
— Жду вашу домашнюю работу завтра, Павел, — парировала она, возвращаясь к доске. — И желательно без поэтических отступлений.
Она говорила это легко, но где-то внутри снова шевельнулось то самое смутное, тревожное чувство. Он смотрел на неё — и это был не просто взгляд ученика на учителя. Это был взгляд мужчины на женщину. И завтра им предстояло остаться вдвоём в пустой квартире.
Вечером дома атмосфера сгустилась до предела. Сергей сидел на кухне, уткнувшись в ноутбук, и даже не поднял головы, когда она вошла. После последней ссоры они почти не разговаривали. Инна пыталась достучаться до него, пыталась понять, что движет её мужем, который раз за разом спускает семейные деньги на дурацкие ставки, — но каждый раз натыкалась на глухую стену виноватого молчания. Он не оправдывался. Но и не менялся. И от этого было только горше.
Она посмотрела на его ссутуленную спину, на пустую чашку из-под чая, на разбросанные по столу бумажки — и вдруг почувствовала острую, щемящую пустоту. Когда-то она любила этого человека. Когда-то он был ей опорой. А теперь она тащила всё на себе, и чувствовала себя не женой, а... сиделкой при больном, который отказывается лечиться.
— Я завтра задержусь, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Дополнительные занятия.
Сергей что-то буркнул в ответ, не оборачиваясь. И от этого равнодушия ей стало ещё тоскливее.
В пятницу утром она проснулась с тяжёлым сердцем, но к вечеру, когда до занятия оставался час, в ней что-то переменилось. Она стояла перед зеркалом в спальне — Сергей ещё не вернулся с работы, Игорь делал уроки в своей комнате — и разглядывала своё отражение с тем особым, почти забытым вниманием, с каким женщина смотрит на себя перед важным свиданием.
Свиданием? Нет. Это не свидание. Это занятие с учеником. Просто занятие.
Она достала из комода упаковку новых чулок — тех самых, телесных, с тонким кружевным верхом. Медленно, почти торжественно, она надела их, чувствуя, как нежный шёлк скользит по коже, как кружевная резинка мягко обхватывает бедро. Поднялась с кровати, подошла к зеркалу. Повернулась боком, потом спиной, оценивая своё отражение.
А фигура-то ещё хороша. Никуда не делась. В тридцать пять она выглядела так, как иные не выглядят в двадцать пять: всё та же высокая грудь, всё тот же крутой изгиб талии, всё те же сочные, женственные бёдра, от которых веяло какой-то почти античной, зрелой красотой. Чулки добавили образу завершённости, какой-то тайной, скрытой от чужих глаз пикантности. Она провела ладонями по бёдрам, разглаживая невидимые складки, и вдруг поймала себя на мысли: ей нравится. Нравится, как она выглядит. Нравится, как сидит на ней эта юбка — та самая, тёмно-синяя, с разрезом. Нравится, как блузка мерцает жемчужными пуговицами. Нравится этот лёгкий румянец на щеках и блеск в глазах.
Она достала с полки флакон своих любимых духов — единственных, купленных ещё до переезда, в другой, более счастливой жизни. Жасмин и сандал. Она нанесла каплю на запястье, вторую — на шею, под волосы. Аромат окутал её тёплым, волнующим облаком.
Игорь застал её в прихожей, когда она уже надевала пальто.
— Мам, ты куда? — он окинул её взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то странное — не подозрение, но настороженность. Он слишком хорошо знал, как выглядит его мать в обычные дни. А сегодня она
Случай со знакомым родителей