всего, что я сказал. После того, как я вас специально попросил — по-человечески, между прочим, — надеть ту самую юбку.
— Павел, мы это уже обсуждали. Я твой учитель. Моя одежда не является предметом обсуждения.
— Да бросьте! — он отшвырнул ручку, и она покатилась по столу, упав на пол. — Вы получаете деньги от моего отца. Хорошие деньги, я знаю. Он нанял вас, чтобы вы сделали из меня отличника. А я — я что? Где в этой схеме мой интерес? Мне эта математика сто лет не сдалась! Я согласился на эти занятия только ради вас! Потому что вы... — он осёкся, подбирая слово, — потому что с вами интересно. А вы приходите в брюках и с таким лицом, будто пришли зубы мне рвать. Вдохновляйте! Вы же женщина, в конце концов! Что вам, трудно надеть юбку?
Инна молчала. Её пальцы, сжимавшие учебник, побелели на костяшках.
— Знаете что, — Паша схватил рюкзак, резким движением закинул его на плечо, — позанимайтесь с моим отцом. Ему вы можете и в брюках логарифмы объяснять, он оценит. Он вообще умеет терпеть. А я так не хочу. Если вам плевать на мой интерес — мне плевать на ваши занятия.
Он шагнул к двери. Инна не двинулась с места.
— Павел, — произнесла она, и в голосе её зазвенела сталь, — если ты сейчас уйдёшь, считай, что я звоню твоему отцу и расторгаю договор. Прямо сейчас.
Паша замер, уже взявшись за ручку двери. Медленно обернулся. Его лицо было напряжённым, но в глазах горел всё тот же вызов.
— Звоните, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая, унаследованная от отца сталь. — Только ему вы что скажете? Что я попросил вас надеть юбку, которую вы и так носите на работу? Да он посмеётся. И спросит, почему вы сами не догадались. Он вообще удивляется, почему вы до сих пор не поняли простую вещь: женщина, которая хочет чему-то научить мужчину, должна его вдохновлять. А вдохновлять брюками, — он скривился, — это как бутерброд без масла. Вроде съедобно, но невкусно. Ладно, я пошёл. Счастливо оставаться.
Дверь захлопнулась. Инна осталась одна в идеально обставленной, безликой квартире, где пахло чужим кофе и чужими деньгами. Она стояла, глядя на разбросанные по столу учебники, на упавшую ручку, на пустой стул, с которого только что поднялся самый невыносимый, самый наглый, самый... сбивающий с толку ученик в её жизни. И где-то в глубине души, в том тайном уголке, куда она сама боялась заглядывать, она понимала: он прав. Не по сути — суть была чудовищной. Но в его логике не было изъяна. Она и впрямь носила ту юбку в школу. И впрямь получала деньги от его отца. И впрямь хотела, чтобы он учился. А он хотел, чтобы она его вдохновляла. И разве это не было её работой — находить подход к трудным ученикам? «Если я сейчас позвоню Евгению Николаевичу и скажу, что его сын ушёл, потому что я пришла в брюках... — подумала она, и её губы дрогнули в ироничной, усталой усмешке. — Нет, это будет самый глупый разговор в моей жизни».
Она села за стол, подняла с пола ручку и положила её поверх раскрытого учебника. Затем достала телефон. Набрала сообщение — не Евгению Николаевичу. Паше.
«Следующее занятие — пятница, 16:00. Юбку надену. Но если ты опоздаешь хоть на минуту — логарифмы будешь учить сам до конца четверти».
Ответ пришёл через тридцать секунд: «Договорились. Синяя, с разрезом?»
Паучок. Вот и снова весна.