глубине души понимала: она лжёт. Не выбросила, потому что не смогла. Потому что эти вещи, пусть и чудовищно неуместные, были подарком — первым за долгие годы подарком, в котором чувствовалась не обязанность, не повинность, а искреннее, пусть и дерзкое, восхищение. И это восхищение, как ни стыдно было себе в этом признаться, согревало.
Школьная неделя принесла неожиданный сюрприз. Паша Елезов, тот самый Паша Елезов, который ещё месяц назад демонстративно зевал на уроках и швырял тетради в угол, вдруг начал... заниматься. Не идеально, не прилежно — до отличника ему по-прежнему было далеко, — но он перестал отшучиваться, когда его вызывали к доске. Он приносил домашние работы — пусть с помарками, но приносил. А однажды, к полному изумлению класса, сам вызвался решать пример у доски и, хоть и сбился на середине, довёл решение до конца с такой сосредоточенностью, что Димка за задней партой выронил ручку.
Инна наблюдала за ним с профессиональным интересом, но вскоре интерес этот стал окрашиваться в иные тона. Что-то изменилось в самом Паше. Он по-прежнему подтрунивал над ней на уроках, но теперь это были не сальные шуточки, а скорее игра — лёгкий пинг-понг, в котором ей отводилась роль остроумного спарринг-партнёра. Его взгляды, когда он смотрел на неё, всё ещё были долгими и пристальными, но в них появилось что-то новое: не просто желание, а... интерес. Словно она стала для него не просто красивой женщиной, а загадкой, которую он хотел разгадать.
И самое удивительное — он действительно начал схватывать материал. То, что месяц назад казалось ему китайской грамотой, теперь обретало смысл. Он задавал вопросы — осмысленные, по делу. Он оставался после уроков на те самые пятнадцать минут консультаций. Он даже попросил у неё список дополнительной литературы — тот самый, который она когда-то предлагала ему с усмешкой, не веря, что он вообще откроет учебник. И он открыл.
В среду, после очередного занятия в съёмной квартире — она снова была в юбке с разрезом, в чулках, и он снова вёл себя безупречно, — Инна возвращалась домой, и в голове её крутилась одна и та же мысль: «Неужели это работает?»
Ей было стыдно. Ей было страшно. Она, учитель с пятнадцатилетним стажем, выпускница педуниверситета, автор методических статей, — она что, правда мотивировала ученика тем, что надевала красивую юбку и душилась любимыми духами? Это было антипедагогично. Это было неправильно. Это было... невероятно, необъяснимо, вопреки всем законам логики, — но это работало.
Паша, которого она пыталась вразумить строгостью и нравоучениями, не сдвинулся с места. Паша, которому она поставила честную двойку, — обиделся и начал войну. А Паша, которому она позволила увидеть край чулка и улыбнулась в ответ на дурацкий комплимент, — этот Паша вдруг начал решать логарифмы.
Она вспоминала их последний разговор у доски.
— Павел, вы сделали домашнюю работу? — спросила она, проглядывая тетради.
— Сделал, — он подошёл и положил перед ней исписанный лист. — Правда, там в четвёртом номере какая-то ерунда получилась. Я два раза перерешивал — ответ не сходится.
Она подняла глаза. Он стоял рядом, без обычной усмешки, без игривого блеска в глазах, просто ждал объяснения. И она вдруг поняла: это не игра. Не попытка подольститься. Не способ затащить её в постель. Ему действительно стало интересно. Он правда хотел разобраться.
— Давай посмотрим вместе, — сказала она, и они склонились над тетрадью.
И в этот момент, ощущая тепло его плеча совсем рядом, она почувствовала укол — не совести даже, а чего-то более сложного. Она вспомнила, как месяц назад он ушёл с первого занятия, хлопнув дверью. Как
Медовый месяц в Турции