Бумага зашуршала — тихий, волнующий звук, от которого по позвоночнику пробежали мурашки.
Первым она достала бельё.
Комплект цвета спелой вишни скользнул в её ладони, невесомый, как лепестки. Она поднесла его к свету: тончайшее кружево ручной работы, едва заметные швы, крохотные шёлковые бантики на бретельках лифа. Трусики — даже не трусики, а полоска кружева, почти ничего не скрывающая, — были отделаны такой же изящной вышивкой. Это было бельё не для повседневной носки. Это было бельё для особого случая. Для особого взгляда. Даже если никто, кроме неё самой, его не увидит.
Инна глубоко вздохнула и начала раздеваться. Домашний халат соскользнул на пол. Она осталась в обычном, простом белье — удобном, практичном, без единого намёка на соблазн. То, что она носила годами. То, в чём чувствовала себя... женой. Матерью. Учительницей. Но не женщиной.
Она расстегнула застёжку лифчика, сняла трусики и на мгновение замерла перед зеркалом — обнажённая, в одном лишь золотистом свете торшера. Её тело, мягко освещённое, казалось отлитым из тёплого мёда. В тридцать пять лет, после родов, после бессонных ночей и нервных дней, оно всё ещё было великолепно — сочное, женственное, с теми плавными, щедрыми изгибами, которые старые мастера запечатлевали на своих полотнах. Высокая грудь, чуть тяжеловатая, но всё ещё упругая; талия, сохранившая крутой перепад к бёдрам; длинные, стройные ноги, созданные для того, чтобы их подчёркивали чулки и каблуки.
Она взяла кружевной лиф и осторожно, почти благоговейно, надела его. Бретельки легли на плечи, чашечки обняли грудь, приподнимая её и придавая ей ту соблазнительную форму, которой не добиться обычным бельём. Затем — трусики. Они сели идеально, словно были сшиты по её меркам. И от этого открытия ей стало жутко: он угадал размер. Он — восемнадцатилетний парень — угадал размер её груди, её бёдер, её талии. Как долго он всматривался в неё, чтобы сделать этот выбор?
Она повернулась к зеркалу. Оттуда на неё смотрела незнакомка. В кружевном белье цвета вишни, с разрумянившимися щеками и влажно блестящими глазами, она выглядела не просто красивой — она выглядела желанной. И это осознание ударило её под дых. Когда она в последний раз чувствовала себя такой? Когда на неё в последний раз смотрели с таким восхищением, какое она видела в глазах Паши?
Сергей давно уже не смотрел на неё так. Для него она стала частью интерьера — удобной, привычной, необходимой, но не вызывающей трепета. А этот мальчишка, этот избалованный, наглый, невыносимый мальчишка, смотрел на неё так, будто она была восьмым чудом света.
Инна тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Затем достала из пакета костюм.
Изумрудная ткань мягко мерцала в свете лампы. Она надела юбку первой — та села точно по бёдрам, облегая их, как вторая кожа, и заканчивалась значительно выше колена. Когда Инна повернулась боком, разрез сзади — он был не сбоку, как в той её юбке, а именно сзади, — приоткрыл полоску кружевного чулка. Пиджак с атласными лацканами лёг идеально, подчеркнув талию, грудь, линию плеч. Воротник белой шёлковой блузки, который она предусмотрительно надела под пиджак, выглядывал из-под лацканов, добавляя образу формальности. Но формальность эта была лукавой — потому что юбка была слишком смелой, слишком дерзкой, слишком вызывающей для школьной учительницы. А бельё под ней — и вовсе преступлением.
Она надела чулки — тонкие, телесные, с кружевной резинкой. Затем туфли-лодочки на высоком каблуке. И снова подошла к зеркалу.
То, что она увидела, заставило её замереть.
Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она почти забыла. Не мать, не жена, не учительница. Просто — женщина. Роскошная, зрелая, уверенная в своей красоте. Изумрудный костюм
Кристи