самого в голове крутилось только одно: надела или нет? Я же угадал размер? Угадал, я знаю. Я слишком долго на вас смотрел, чтобы ошибиться.
Инна медленно поднялась. Теперь они стояли друг напротив друга, и между ними было не больше полуметра. Она чувствовала его запах — дорогой парфюм, мятная жвачка, что-то ещё, юное и дерзкое. Он смотрел на неё так, как не смотрел ещё никто и никогда: с откровенным желанием, в котором, однако, не было ни капли грязи. Только восхищение. Только голод. Только искренность, граничащая с безумием.
— А если надела? — спросила она тихо, и сама не узнала свой голос. — Что тогда?
— Тогда покажите, — выдохнул он, и в его глазах вспыхнул такой пожар, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста. Хотя бы край. Хотя бы на секунду. Я же был паинькой, Инна Александровна. Я заслужил.
Она молчала. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах. «Это неправильно, — билась в голове мысль. — Это чудовищно неправильно. Он твой ученик. Ты его учитель. Ты замужем. Ты мать. Остановись. Остановись сейчас же».
Но вместо этого она вспомнила, как стоит перед зеркалом в том самом белье. Как смотрит на своё отражение. Как впервые за долгие годы чувствует себя красивой, желанной, живой.
— Ты хочешь слишком многого, Паша, — произнесла она, но её рука уже поднялась к лацкану пиджака.
— Я хочу ровно столько, сколько вы готовы дать, — ответил он, не сводя с неё глаз. — Ни каплей больше.
Её пальцы коснулись пуговицы. Расстегнули её — медленно, словно во сне. Затем вторую. Третью. Пиджак распахнулся, открывая шёлковую блузку, под которой угадывались очертания кружевного лифа. Инна, глядя ему прямо в глаза, чуть повела плечами, и пиджак соскользнул вниз, упав на стул.
Она осталась в блузке и юбке. Белая ткань блузки, полупрозрачная в свете лампы, не скрывала того, что было под ней: тонкое кружево цвета спелой вишни, нежные чашечки, обнимающие грудь, изящные бретельки.
Паша замер. Его дыхание стало частым, неровным. Он смотрел на неё так, будто перед ним разверзлись небеса и оттуда спустилась богиня. Он протянул руку — но не коснулся, лишь замер в миллиметре от её талии, словно спрашивая разрешения.
— Можно? — прошептал он.
— Нет, — ответила она, но в этом «нет» не было ни холода, ни строгости. Только мягкая, почти нежная твёрдость. — Ты хотел увидеть. Ты увидел. Этого довольно.
Она взяла пиджак, накинула его на плечи, но застёгивать не стала. Паша смотрел на неё с таким выражением, будто только что пережил землетрясение. Он тяжело дышал, щёки его раскраснелись, а в глазах стояло то самое, что она боялась увидеть и одновременно — что скрывать — хотела увидеть.
— Инна... — начал он, но она прервала его:
— Инна Александровна, — поправила она, но голос её дрогнул, и это не укрылось от него. — Занятие окончено. Я жду тебя в среду. С решёнными задачами.
— Они будут решены, — сказал он. — Вы даже не сомневайтесь.
Она подхватила сумку, надела пальто, не застёгивая его, и направилась к двери. У самого порога обернулась. Паша всё ещё стоял у стола, провожая её взглядом.
— Павел, — произнесла она, и в её голосе прозвучало предупреждение, — то, что произошло сейчас... это останется здесь. Ты понимаешь?
— Понимаю, — кивнул он. — Но вы знаете, что я думаю?
— Что же?
— Я думаю, что это только начало.
Она ничего не ответила. Вышла в коридор, закрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь подъезд.
Отдых с мужем в Доминикане