настольной лампой, она увидела его — возбуждённого, напряжённого до предела. Это было шокирующе, это было неприлично, это было... невероятно волнующе.
— Вот, — сказал он, и голос его сорвался. — Вот что вы со мной делаете. Как я могу заниматься, когда у меня... когда тут такое? Вы думаете, мне легко? Вы приходите сюда, красивая, как богиня, в этих платьях, в этих чулках, пахнете жасмином, смотрите на меня своими глазами — и ждёте, что я буду решать уравнения? Да я каждую ночь...
Он осёкся. Тяжело дышал, глядя на неё с отчаянием и надеждой.
— Помогите мне, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я не прошу многого. Просто... помогите.
Инна смотрела на него. В висках стучало. Всё, чему её учили, всё, во что она верила, вся её профессиональная этика — всё кричало: «Остановись! Это преступление! Это конец твоей карьеры, твоего брака, твоей репутации!» Но где-то глубже, на том уровне, где живут не правила, а инстинкты, она чувствовала совсем другое. Жалость. Нежность. Желание.
Он шагнул к ней, взял её за руку — мягко, но настойчиво. И, прежде чем она успела опомниться, положил её ладонь на себя. Плоть под её пальцами была горячей, твёрдой, пульсирующей. Инна вздрогнула, попыталась отдёрнуть руку — но он удержал её и медленно, очень медленно, начал двигать её ладонь вверх и вниз.
— Вот так, — прошептал он, закрывая глаза. — Вот так. Пожалуйста.
Она не сопротивлялась. Шок парализовал волю, но то, что она чувствовала — кожей, пальцами, всем своим существом, — не было отвращением. Это было странное, острое, почти невыносимое возбуждение, смешанное со стыдом и страхом.
Через несколько секунд он отпустил её руку. Но она, сама того не осознавая, продолжила движение. Медленно, неуверенно, но — сама.
Он застонал, откинув голову. Его дыхание стало частым, прерывистым. Инна, глядя на его лицо — запрокинутое, с приоткрытыми губами, — чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Какая-то стена, которую она строила годами, рушилась прямо сейчас, и под её обломками просыпалось то, что она давно считала похороненным — страсть, желание, ощущение собственной женской силы.
— Инна... — выдохнул он. — Инна, ещё...
Её пальцы сжались крепче. Она уже не думала. Она просто делала. И от осознания, что она — взрослая, замужняя женщина, учительница — делает это со своим учеником, её собственное возбуждение вспыхнуло с новой силой. Она почувствовала, как влажно стало между ног, как напряглась грудь под кружевом лифа.
Всё, что происходило дальше, было как в тумане. Его стоны. Её собственное частое дыхание. Ритм, который она задавала — сначала робко, потом всё увереннее. И наконец — его сдавленный вскрик и горячая влага, растёкшаяся по её пальцам.
Он рухнул на стул, обессиленный, тяжело дышащий. Инна стояла над ним, чувствуя, как её собственная рука дрожит, испачканная им. В голове шумело. Она не могла поверить, что только что сделала.
— Прости, — прошептал он, не открывая глаз. — Прости, я не должен был... но я не мог иначе. Я правда не мог.
Она молча пошла в ванную, вымыла руки ледяной водой, посмотрела на своё отражение. Глаза горели. Щёки пылали. На лбу выступила испарина. «Что ты делаешь? — спросила она у отражения. — Что ты, чёрт возьми, делаешь?»
Отражение не ответило.
— --
Выйдя из ванной, Инна не подняла глаз. Она молча подошла к столу, собрала тетради дрожащими пальцами, защёлкнула сумку. В комнате стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и тихим шорохом ткани, когда она натягивала пальто. Паша, всё ещё сидевший на стуле с припухшими губами и раскрасневшимся лицом, смотрел на неё с тревогой.
Воспоминания. часть 4