высшей математике. Но за сравнение с бондианой — спасибо. Хотя, боюсь, моя миссия сегодня куда прозаичнее: проверочная работа по тригонометрии.
Класс дружно застонал. Но Паша не слышал ни стонов, ни смешков. Он смотрел, как она садится за стол, поправляет юбку и — о боже — закидывает ногу на ногу.
Ткань юбки скользнула в сторону, и в разрезе мелькнула тонкая полоска кружевной резинки чулка. А затем, когда юбка разошлась чуть больше, чем она, вероятно, планировала, показался и краешек обнажённой кожи — то самое место, где чулок заканчивается и начинается бедро. Инна поправила юбку, но недостаточно быстро. Он увидел. И она знала, что он увидел.
— Димон, — выдохнул Паша одними губами, не в силах оторвать взгляд от её ног, — ты видел?
— Видел, — прошептал Димка, и его глаза были размером с блюдца. — Это... она специально? Или случайно?
— Не знаю, — Паша сглотнул. — Но я хочу, чтобы это было специально. Чёрт возьми, как она хороша. Ты посмотри на эту помаду. На эти каблуки. Она же... она же никогда такой не была!
— Такой — какой? — раздался сзади тихий, напряжённый голос.
Паша обернулся. Позади них, за следующей партой, сидел Игорь. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так, что желваки ходили под кожей. Он всё слышал. И, кажется, всё понял.
— Не твоё дело, Шарап, — бросил Паша, но уже без обычной наглости. — Урок начинается.
Инна тем временем раздала листки с заданиями и объявила:
— Проверочная рассчитана на тридцать минут. Вопросы есть?
Вопросов не было. Класс погрузился в напряжённую тишину, нарушаемую лишь шорохом ручек и вздохами тех, кто не подготовился. Инна поднялась из-за стола и начала прохаживаться по рядам.
Она шла медленно, неторопливо, и её каблуки отстукивали ровный, гипнотический ритм. Бёдра чуть заметно покачивались при каждом шаге — не вульгарно, а с той естественной, женственной грацией, на которую невозможно не смотреть. Паша, подняв глаза от пустого листка, следил за ней, как заворожённый.
Она остановилась у парты перед ним, где сидел Витька — тот самый тихоня, которого Паша когда-то согнал с места. Витька, весь красный от усердия, склонился над листком. Инна наклонилась к нему, проверяя решение, и юбка предательски натянулась, задираясь выше. Разрез на боку разошёлся, и Паша с Димкой одновременно затаили дыхание. Прямо перед их носом, на расстоянии вытянутой руки, открылась та самая полоска кружевной резинки, облегающей бедро, а выше — узкая полоска обнажённой, матово-белой кожи, уходящей в тень под юбкой. Инна, казалось, не замечала этого — или делала вид, что не замечает. Она что-то тихо объясняла Витьке, указывая карандашом на ошибку, а юбка всё натягивалась и натягивалась, открывая всё больше.
— Паша, — прошептал Димка, и голос его дрожал, — я сейчас умру. Прямо здесь. На контрольной по тригонометрии. Это будет самая нелепая смерть в истории.
— Терпи, — выдохнул Паша. — Это ещё не всё. Я чувствую, она сегодня в ударе.
И он оказался прав. Закончив с Витькой, Инна выпрямилась и медленно подошла к парте Паши. Остановилась рядом с ним — так близко, что он почувствовал тепло её тела и аромат жасмина, окутавший его, как облако.
— Ну-ка, Павел, покажите, что вы там нарешали, — произнесла она и наклонилась над его пустым листком.
Её блузка, освобождённая верхней пуговицей, мягко качнулась вперёд. В глубоком вырезе показалась ложбинка, а затем — о, Паша не мог ошибиться — краешек того самого кружевного лифа цвета спелой вишни. Того самого, который он выбирал лично, в том самом бутике, с мыслью о том, как он будет выглядеть на
Юля.2