было словно приковано к полу. Из темноты медленно выходили они. Настя и Алина. Но во сне они были старше, увереннее, на них были те самые откровенные купальники, которые теперь казались частью какого-то порочного ритуала.
Они не разговаривали со мной. Они общались между собой, полностью игнорируя мое присутствие, словно я был просто предметом мебели — роскошным, послушным кожаным креслом.
«Смотри, Аль, он ждет», — шептал во сне голос Насти.
Она подходила первой. Её бедра нависали надо мной, как непреодолимая скала, и она опускалась на мое лицо всей своей тяжестью, заставляя меня задыхаться, увязать в её тепле. Но во сне кошмар и восторг удваивались. Настя приподнималась, и её место тут же занимала Алина. Моя собственная сестра во сне действовала уже без тени школьного смущения — она властно прижимала меня к матрасу, лишая возможности сделать вдох, пока Настя сверху вниз наблюдала за этим, гладя её по волосам и тихо смеясь.
Они использовали мое лицо по очереди, превратив меня в свою общую, послушную игрушку. Они сидели на мне, менялись местами, возюкали бедрами, стирая последние границы моего «я». Во сне я пытался что-то сказать, умолять о пощаде или о добавке, но из моего рта вырывался лишь глухой, преданный стон.
Я проснулся далеко за полночь, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. В комнате царила тишина, лишь шторы едва заметно колыхались от слабого ветерка. Я сел на кровати, тяжело дыша, и уставился в темноту.
Проснувшись от этого сна, я точно знал: Настя и Алина содрали с меня кожу. Они нашли мою самую постыдную, самую глубокую потребность — подчиняться им без остатка. И пути назад у меня больше не было.
------------------------------
На следующий день жара сменилась душным, грозовым затишьем. Небо затянуло серыми тучами, но легче не стало — воздух казался осязаемым и тяжелым. Вечером, когда сумерки начали сгущаться, Настя снова прибежала к нам. Глаза её горели азартным, шпионским блеском.
— Алька, ты не поверишь! — с порога зашептала она, хватая мою сестру за руку. — Пацаны со двора говорили, что в том заброшенном двухэтажном доме на краю поселка, на самом чердаке, по вечерам свет горит. И звуки какие-то странные... То ли воет кто, то ли стонет. Пошли проверим?
— Насть, ты с ума сошла? — Алина недоверчиво прищурилась, но я видел, как у неё загорелись глаза. Опасные приключения она любила не меньше подруги. — Там же темень. А вдруг там бомжи? Или наркоманы? Мне как-то стремно.
— А мы с собой телохранителя возьмем! — Настя резко повернулась ко мне и хитро прищурилась. — Дениска! Шагом марш одеваться. Возьмешь у отца в кладовке самый большой фонарь. Будешь нас защищать, если что.
Отказать я, конечно, не мог. Спустя двадцать минут мы уже пробирались через заросли крапивы во дворе старого, заброшенного сталинского дома с заколоченными окнами первого этажа. Внутри пахло сыростью, гнилым деревом и тленом. Мы поднялись по полуразрушенной бетонной лестнице на второй этаж, где в потолке зиял люк, из которого свисала старая деревянная стремянка. Она вела прямо на чердак.
— Так, я первая, — решительно заявила Настя, хватаясь за перекладины.
На ней снова был легкий летний сарафан. Настя начала карабкаться вверх, и я, затаив дыхание, замер у подножия лестницы, направив луч фонаря чуть в сторону, чтобы не выдать себя. Но мой взгляд... мой взгляд снова предал меня. Снизу вверх, в полумраке люка, под колышущимся подолом сарафана я отчетливо увидел кружевную полоску её белья. Настя замерла на полпути, обернулась и, заметив траекторию моего взгляда, издевательски прикусила губу.
— Нравится вид, Дениска? Смотри-смотри, за храбрость разрешаю,
Влюбленные студентки