втирая эту соленую влагу в мою кожу. После этого он поднесла к носу ладонь, которой растирала мочу по моему лицу и потребовала облизать ее. Я не смел противиться и все сделал.
— Ну вот и умница, Трусонюх, — сыто, нагло и протяжно произнесла она. Катя закинула руки за голову, расправив голые плечи, и сверху вниз посмотрела на то, как я, скорчившись на коленях, надрывно кашляю, отплевываюсь песком и задыхаюсь. — Теперь ты окончательно обмыт и крещен по правилам нашего малинника. Начисто. Смыли с тебя всю спесь.
Маша наконец разжала пальцы, с диким хохотом отпуская мои волосы. Моя голова бессильно упала вперед, и я ткнулся лицом прямо в мокрый, пропитанный Катиной мочой песок.
Четыре абсолютно голые девчонки — Настя, Алина, Катя и Маша — синхронно зашлись в оглушительном, сильном и безжалостном девичьем смехе, который раскатистым эхом разнесся по всему пустынному, заросшему камышом озеру. Они обнимали друг друга за плечи, указывали на меня пальцами и буквально задыхались от торжества, празднуя мою окончательную, абсолютную смерть как мужчины. Это был их общий, тотальный триумф.
Я лежал у их ног, распластавшись на пледе, судорожно сглатывая едкий, соленый вкус Катиной урины, смешанный с песчинками, и отчетливо понимал: эта сумасшедшая деревенская неделя выжгла во мне последние остатки прежнего «я». Прошлого Дениса больше не существовало. Я был сломан. Растоптан. Перепрошит на глубинном уровне подсознания. И теперь я был полностью, безвозвратно готов к тому, чтобы стать их покорной личной вещью на всю оставшуюся жизнь.
Девчонки замерли. Вся их наглая, пьяная спесь на секунду испарилась, уступив место абсолютному, гипнотическому шоку. Ни Настя, ни Алина, ни даже сама Маша, державшая меня за волосы, не ожидали, что Катя зайдет так далеко. Но этот шок длился всего мгновение. Уже в следующую секунду они, затаив дыхание, подались вперед, превращаясь в самых внимательных и порочных зрительниц этого запредельного акта.
Когда горячая, пахнущая аммиаком и утренним чаем струя Кати с размаху ударила мне в рот, мой разум раскололся на тысячи осколков. Это была точка абсолютного, непоправимого невозврата. Внутри меня бушевал ураган: животный, удушающий стыд боролся с диким, первобытным экстазом рабства. Горло сводило судорогой, рецепторы на языке буквально горели от едкого, соленого вкуса её мочи, а легкие требовали воздуха. Я захлебывался, глотал эту теплую, интимную жидкость собственной кузины, чувствуя себя последней грязной скотиной, вещью, о которую вытерли ноги. И самое страшное — этот позор доводил мой член под шортами до пульсирующей, невыносимой боли. Я пил её нужду, а перед глазами плыли кровавые круги.
— Всё, девчонки, я чистая! — Катя весело захлопала в ладоши, её лицо сияло от невероятного триумфа. — Пошли купаться! А ты, Трусонюх... — она издевательски пнула меня носком в бок, — марш в воду. Отмойся там хорошенько от моей ссанины, а то воняешь как привокзальный сартир!
Вся четверка, оглушительно и сильно расхохотавшись, с визгом бросилась в прохладную озерную воду. Они плавали, брызгались и без умолку обсуждали мой позор, а их звонкий смех разносился по всему пустынному пляжу. Я покорно залез в воду чуть поодаль, тщательно вымывая рот, лицо и шею, чувствуя себя полностью опустошенным.
Спустя полчаса девчонки вылезли на берег. Они легли на плед, подставив мокрые тела жаркому солнцу. Но в Насте, которая всё это время молчала, вдруг заиграла скрытая, ядовитая ревность. Она была моей Королевой, она привыкла быть первой во всем, что касалось издевательств надо мной. То, что какая-то деревенская близняшка придумала и провернула такое грандиозное унижение прямо у неё на глазах, сильно задело её эго. Настя заметно расстроилась, её губы
По ягодку сходили