Он оглянулся на дом и сделал большой глоток пива. Он покачал головой.
— Сиськи? Или больше?
Я увидел, как на его губах заиграла улыбка.
— Сиськи, а потом ещё немного. — В его голосе звучала гордость.
— Чёрт возьми, расскажи мне! Я рассказал тебе о Пенни.
Его улыбка стала ещё шире.
— Ты рассказал мне не так уж много.
Я сдался и рассказал ему немного больше. О том, как отец поощрял меня, чтобы я набирался опыта перед колледжем, как мама разрешила мне взять Пенни к себе в комнату и провести с ней целый день голыми в постели. Что на следующий день она решила, что пора. Я рассказал ему, что мама помогла подготовить комнату для первого соития, но не рассказал об присутствии при этом наших мам. Это по-прежнему было их секретом, особенно в отношении Коллин.
— Ты шутишь, да? Они были в доме и всё готовили?
— Свечи, музыка, смазка, они хотели, чтобы ей было приятно.
— И как всё прошло?
— Охуенно! Я даже не представлял. Чувак, нам придётся найти, кого тебе трахнуть. Это просто невозможно описать.
— Когда это было?
— Два дня назад. Вчера мы не стали повторять, потому что ей было слишком больно.
— Ни фига себе! Слишком больно?
— Чёрт, она же была девственницей. Я уверен, что мы проведём большую часть этих выходных, занимаясь этим ещё. Мы будем стараться видеться, пока мы в колледже. По выходным и на каникулах, — сказал я ему.
— Чёрт. Я так ревную. Она великолепна.
— Всё, что я тебе сказал, должно остаться в секрете. Это только между нами. Я никому больше не говорил, — предупредил я его. — А теперь ты расскажешь? — поддразнил я.
Он отпил ещё немного пива. Высосал две трети банки. Я никогда не видел, чтобы он так быстро пил пиво.
— В тот первый день ничего не произошло. Я всё ещё был немного смущён, а мама выглядела как не в своей тарелке. Очень устала и немного расстроилась. Однако на следующее утро, когда я проснулся, она сидела на краю моей кровати. Она зачесала мои волосы назад и смотрела на меня сверху вниз.
— Мой мальчик становится мужчиной, — сказала она мне.
— Я пожелал ей доброго утра, всё ещё немного нервничая, и она напугала меня до смерти, когда сняла халат и забралась в кровать, оставшись в одной футболке и трусиках.
— Ни хрена себе! — сказал я ему.
Он кивнул.
— Я не мог в это поверить. Она сказала: «Колин, я до сих пор не могу поверить в то, что ты сделал со мной на заднем сиденье. Моя рубашка была задрана до шеи, а трусики сняты. Я никогда не думала, что ты так поступишь со мной». Мне было стыдно за это. Я сказал ей, что ничего не мог с собой поделать. Она спросила, почему.
— Почему, мам? Ты в одной лишь тоненькой маечке и крошечных трусиках сидишь у меня на коленях часами?
— Я и раньше сидела у тебя на коленях, — сказала она.
— Но не в такой одежде.
— Это из-за моих грудей? Мой ребёнок захотел вернуть свои груди?
— Боже, мама! Твои соски были такими твёрдыми, проступали сквозь рубашку, прижимались ко мне. Я ничего не мог с собой поделать.
— Тебе нравятся мамины сиськи? — поддразнила она.
— Мама, пожалуйста, не дразни меня. Ты меня убиваешь. У тебя самые лучшие сиськи на свете. Как они могут мне не нравиться!
Он сделал ещё один глоток пива, почти допив его.
— Не думай об этом, — сказал я ему. — Похоже, меня мучает жажда. Я сейчас вернусь.
Пассажирка