Мама вынесла наши тарелки для стейков. Огромные, ручной работы, из твёрдого дерева. Нет лучшего способа резать стейк, чем на таких. Мама приготовила своё сырное картофельное пюре, одно из моих любимых. Папа ухмыльнулся.
— Похоже, они сегодня стараются задобрить тебя. Нью-Йоркские стрипы и твоё любимое пюре?
Мама улыбнулась.
— И его любимые деревенские булочки. Я могу иногда баловать своих мужчин, правда?
Папа кивнул.
— Абсолютно. Есть что-нибудь для меня? — поддразнил он.
Мама наклонилась и поцеловала его.
— Сахарок?
— Больше.
Она поцеловала его долго и крепко, и папа повернулся, притянув её ближе.
— Я... прости за ту ночь, — сказал он.
Она ухмыльнулась.
— Я знаю. Не думай об этом дважды. Это в прошлом. Я тебя люблю, Гарольд Дэвис. Всегда любила, и всегда буду.
Она помахала ложкой для пюре у него перед носом.
— Но если ты ещё раз затеешь драку с моим сыном, тебе не поздоровится! Понял?
Он ухмыльнулся.
— Больше никаких драк. Обещаю.
Он получил ещё один быстрый поцелуй, и мама пошла за кукурузой в початках. Тётя Мари появилась через несколько секунд, выглядя так, что её хотелось съесть. Она надела самую тонкую футболку, что я когда-либо видел, завязав её в стиле халтера. Её сиськи выпирали из-под ткани, розовые ареолы были ясно видны, соски натягивали материал. Она подошла ко мне для объятий.
— Так лучше?
— Намного. Чёрт, как одна женщина может быть такой горячей?
Она рассмеялась.
— Это не так просто, как кажется. Много упражнений, правильное питание и годы ухода. Приятно, что кто-то считает, что оно того стоило.
Мама вошла с кукурузой, поставила её на стол и посмотрела на тётю Мари.
— Отлично. Теперь никто не заметит ужин, над которым я корпела.
Я встал и обнял её.
— Твоя очередь.
— Очередь для чего? — спросила она.
Я потянул её шорты вниз до колен, заставив её взвизгнуть и шлёпнуть меня.
— Джереми!
Я рассмеялся.
— Лучшие сиськи и лучшая задница в Техасе, правда, пап?
Он хохотнул.
— Без сомнений. Это почти несправедливо. И всё в одной семье.
Я всё ещё пытался стянуть мамины шорты на землю, оставив её в трусиках. Чёртова женщина схватила ложку и хорошенько огрела меня по плечам.
— Ай, мама! Это больно!
— Я сломаю эту ложку о твою голову, если ты не проявишь немного уважения! — рявкнула она.
Я встал и обнял её одной рукой, пытаясь выхватить ложку.
— Да ладно, мама. Это всего лишь трусики.
Она посмотрела на меня.
— Мог бы и попросить, — сказала она.
— Прости. Мама, можно посмотреть на тебя в одних трусиках? Мы обожаем твою попу. Если хочешь, можем подождать, пока ты наденешь свои йога-лосины. Белые?
Она сдержала смешок.
— Ты серьёзно? Йога-лосины?
Папа вмешался.
— Или бирюзовые. Ты знаешь, какие.
Она повернулась и ухмыльнулась.
— Может быть. После ужина.
Я отпустил её, и она сняла шорты.
— Что мне с вами двумя делать?
Я ухмыльнулся, и она мило покраснела.
Лучший ужин за долгое время. Правда. И не только еда. Все были в хорошем настроении, смеялись, шутили, поддразнивали друг друга. Я спросил тётю Мари, как она вообще видит, что ест.
— Годы практики, Джереми. Быть «благословленной» не так просто, как кажется, — ухмыльнулась она. — Но, думаю, ты и твой отец это знаете.
— Мари! — рассмеялась мама.
— Ты сама так сказала, Элис.
Чуть позже мне пришла в голову мысль.
— Бирюзовые йога-лосины? Не помню таких.
Мама ярко покраснела, и папа рассмеялся.
— Нет. Она их не носит на людях. Слишком много сердечных приступов вызвала бы.
— Гарольд...
— Ты знаешь, что это правда, Элис.
Она была ярко-красной, но улыбалась.
Десерта не было, и я убрал со стола.
— Я займусь посудой, — сказал я. — Мама, пора для бирюзы.
Опущенный