Единственным звуком на кухне Эвансов был резкий скрежет ножа о фарфор. Дэвид, сорока пяти лет, работал ножом и вилкой и делал вид, что степень прожарки мясного рулета была сейчас важнейшим вопросом мироздания. Напротив, его жена Сара, сорока трёх лет, рассеянно водила пальцем по запотевшему стакану с водой.
Между ними сидела восемнадцатилетняя Лили; её тарелка осталась нетронутой. Атмосфера была тяжёлой, табличка «Продаётся», которую тем же утром вонзили в лужайку перед домом, незримо, но оглушительно кричала за их столом.
Лили подтолкнула солонку к отцу, не сводя пристального взгляда с родителей. Она заметила, что мать не носила обручальное кольцо. Заметила и новую глубокую складку, пролёгшую меж отцовских бровей, — немой след ночных ссор, преследующих их в последние месяцы.
— Я говорила с риелтором, — сказала Сара, не поднимая глаз. — Она считает, дом уйдёт быстро.
— Хорошо. Это хорошо, — отозвался Дэвид и с преувеличенным усердием принялся солить гарнир.
В груди у Лили всё сжалось. Это были последние месяцы в этом доме — доме, где она училась ходить, где отпраздновала каждый свой день рождения и где кухонный стол когда-то гудел от смеха. Теперь он стал склепом их семьи.
«Может быть, если бы я не поступила в колледж...» — пронеслась мысль в голове Лили. Она должна была уехать уже скоро, до выпускного оставалась меньше месяца. Лили не могла выкинуть из головы, что это давало родителям ещё один повод для развода.
— Ты не голодна, солнышко? — наконец спросила Сара, подняв взгляд на дочь. В её глазах стояла такая глубокая печаль, что Лили захотелось закричать.
— Нет, — прошептала она сорванным голосом. — Не голодна.
Тишина вернулась, ещё более тяжкая, чем прежде. Дэвид со звоном отложил вилку.
— Лили, мы же обо всём говорили. Так бывает… Так будет лучше.
— Для кого лучше? — слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. — Вы продаёте наш дом. Вы даже не разговариваете друг с другом. Как это вообще может быть лучше?
— Лили, прошу тебя, — устало проговорила Сара. — Только не за столом.
— А где? Это единственное место, где мы ещё собираемся вместе! — слёзы подступили к её глазам, горячие и злые. — Почему вы просто не можете попытаться?!
Дэвид перевёл взгляд с раскрасневшейся дочери на отстранённое, бледное лицо жены. На мгновение в его собственном лице что-то дрогнуло, обнажив спрятанную глубоко боль.
— Иногда одних попыток недостаточно, — тихо сказал он, и притворная бодрость слетела с него окончательно. — Просто… недостаточно.
Лили резко отодвинула стул, и ножки противно проскрежетали по полу. Дышать в этой комнате стало невыносимо. Не сказав больше ни слова, она бросилась наверх, оставив родителей в гнетущей тишине их несостоявшегося будущего. Ужин был окончен. Как и всё остальное — по крайней мере, теперь им так казалось.
**
На следующее утро Дэвид проснулся от жидкого серого света, сочившегося сквозь жалюзи. Голова гудела после очередной беспокойной ночи. Внизу он нашёл Лили: скорчившись на кухне, она прижималась лбом к холодному граниту.
— Ты вся горишь, малышка, — он коснулся её лба. — В школу сегодня не идём.
В дверях возникла Сара, уже одетая для работы, с недовольным лицом.
— Она не может просто так пропускать, Дэвид. У неё контрольные на носу…
— Она больна, Сара, — резко перебил он, не убирая ладони со лба дочери. — Ты посмотри на неё. Пылает вся. Что сейчас важнее?
Губы Сары сжались в тонкую линию. Она взглянула на бледную Лили, которую била заметная дрожь.
неосновной инстинкт,