неподвижно — взмокший, с горьким осадком стыда, но с неоспоримым физическим облегчением. Давящая усталость никуда не делась, зато дезориентирующий туман отступил. Жар не спал — пот по-прежнему покрывал кожу, — однако голова стала ясной, как после долгого сна. Он с усилием поднялся, поморщившись от ломоты в мышцах.
Лили. Надо проверить Лили.
Стараясь ступать бесшумно, он приоткрыл дверь её комнаты. Она лежала, свернувшись в прежней позе, одеяло сползло до талии. Даже с порога он чувствовал жар, исходивший от её маленького тела. Щёки пылали багровым, дыхание было поверхностным и частым. Во сне она что-то невнятно пробормотала, нахмурив лоб. У него внутри всё болезненно сжалось, и недавний стыд полоснул с новой силой: больная дочь, у него самого температура — а он… поддался минутной слабости. Он тихо прикрыл дверь.
Кухня встретила его стерильной тишиной. Немытая после завтрака посуда, оставленная Сарой, всё ещё лежала в раковине. Пустота грызла сильнее голода. Болен он или нет — за него еду никто не приготовит. Он тяжело опёрся о столешницу, разглядывая магниты на холодильнике, прижимавшие старые рисунки Лили: яркие солнца, улыбающиеся человечки — реликвии времени, когда трещины ещё не превратились в пропасти.
Когда он открыл холодильник, холодный воздух приятно остудил перегретую кожу. Вчерашний мясной рулет. Увядший салат. Молоко. Яйца. Обыденные варианты, а показались непосильными. Он взял яйца и пакет молока. Омлет. Просто. Легко усваивается.
Разбил яйца в миску — резкое «тук-тук» разнеслось по притихшему дому. Венчик зазвенел по миске, резкий звук резанул по нервам. Плеснул молока — слишком много, смесь получилась жидкой, водянистой. Ему было всё равно. Сковорода зашипела, когда растаяло масло. Он вылил смесь и смотрел, как бледно-жёлтая жидкость пузырится, медленно схватываясь. Пот стекал по виску, несмотря на холод, засевший глубоко внутри.
Дэвид помешивал механически, движения выходили вялыми. Запах готовящихся яиц — обычно уютный — теперь казался приторным, жирным. Соскоблил мягкие комочки на тарелку, бросил рядом ломтик сухого тоста. Выглядело неаппетитно. Он понёс тарелку наверх, к дочери.
Лили пошевелилась, когда он вошёл. Глаза открылись — красные и мутные.
— Пап? — голос тонкий, сорванный.
— Привет, солнышко. Я тебе кое-что принёс. — Он поставил тарелку на тумбочку.
Она слабо приподнялась, и уставилась на яйца так, будто это было что-то чужеродное.
— Я не хочу есть, — прошептала Лили и снова опустилась на подушки.
Дэвид присел на край кровати; и положил руку на её горячий лоб..
— Ну хоть пару кусочков? Пожалуйста.
Его собственный жар тлел под кожей — но кожа дочери казалась просто пылающей. Она покачала головой и отвернулась. Он не стал настаивать. Просто сидел рядом, слушая её неровное дыхание; тишину разрывал лишь далёкий, надрывный вой сирены «скорой».
Часы испарялись в серую, размытую дневную дымку. Он то проваливался, то выныривал из потного, беспокойного забытья в кресле у её кровати. Телефон был бесполезен: номера больниц захлёбывались вечными гудками, а роботизированный голос снова и снова повторял одно и то же сводящее с ума сообщение о повышенной нагрузке.
Дэвид листал ленту новостей, но это не успокаивало - наоборот. Складывалось впечатление, что разом заболел весь мир.
**
Руль скользил во влажных от пота ладонях Сары. Перед глазами всё плыло: фары редких машин расплывались в болезненно яркие полосы на фоне сгущавшихся сумерек. Каждая мышца ныла. Лихорадка настигла её ещё днём, в библиотеке, — внезапное головокружение заставило вцепиться в руку Сюзи Балкли, когда они раскалывали книги по стеллажам.
Дорога домой обернулась кошмаром: любой поворот требовал титанического усилия. Чудо, что она вообще добралась до дома. Невероятное облегчение накрыло её, лишь когда она наконец свернула на подъездную дорожку к дому с табличкой «Продаётся».
Разврат по соседству. Часть 1.