Джованни ди Сансеверино, наследник баронства Таормина
Замок баронов Таормины
Когда Никколо с Паоло прискакали, наперебой горланя что корсары выбили из седла барона, а они сами еле унесли ноги, я с трудом удержался чтобы не снести трусам их дурные бошки. Но на счету был каждый боец. Я просто тогда шептал про себя: «Святой Панкрацио, храни наш дом; святая Агата, не дай огню пожрать нас; святой Калоджеро, покарай гнусных мавров». Но святой Калоджеро не услышал моих молитв: королевские галеры из Мессины пришли слишком поздно, когда алжирцев уже и след простыл.
И позже, когда нашли и принесли изуродованное отца, я не мог забыть о долге. Каким бы юным я не был, мне было нельзя плакать, нельзя было показать оставшимся людям слабость. Маленькие Тони и Катерина — вот те плакали несколько дней напролет. А Лючия, чтобы люди не видели ее слез, заперлась в своей комнате.
Потом все шептались, за кого теперь выдадут мать, и каким человеком окажется тот, кто войдёт в дом моего отца и станет распоряжаться нами. Братья мамы и кузены отца через несколько месяцев нашли ей подобающего жениха. Ни маму, ни тем более меня, и не подумали спросить. Я ненавидел саму мысль о ее новом муже, но всё вышло лучше, чем могло быть. В своей жизни, Иисус свидетель, я мало что видел, кроме нашего замка, окружающих земель, ну и городка Таормины. Ну еще замок синьоров ди Адрано, куда отдал меня отец в качестве пажа на пару лет. Но он мало отличался от нашего, разве что там я не был молодым синьором и слуги вели себя со мной погрубее. Даже в соседних Мессине и Катании я был всего несколько раз. Да и то, ненадолго. Так что путешествие в Матеру, через Мессину, Реджио и Таранто, было само по себе приключением.
А там Пьетро, слуга синьора Антонио, повел меня в «Три Сосны», таберну с гулящими девками. С которыми я и сделал первый раз то, что падре Матео учил не делать до святого брака, да простит меня Бог! Я же до этого только целовался, с Розой, шебутной дочкой синьора ди Адрано, ну и Анной, служанкой синьоры, когда пажом был. Да, еще когда в Таормину вернулся, парни сказали зажать Маруццу в углу и потискать. Я так и сделал, та лишь хихикала. А потом налет корсаров и было уже не до того. Я и не думал что до свадьбы что-то большее может произойти, отец с матерью меня в строгости воспитывали. А в Матере, казалось, все были распутны. Как они одевались — и у мамы, и у меня румянец наверное не сходил со щек, стыдно было смотреть. А картины, статуи! Пьеро еще мне сразу сказал, что служанки здесь тоже себя не особо-то блюдут, и прав оказался. И потом, вдобавок к служанкам похотливым, мы с ним еще несколько раз к гулящим девкам ходили. Так здорово мне еще никогда в жизни не было!
И когда вернулись в Таормину как-то вдруг оказалось, что мать уже души не чает в новом муже: я давно не видел её такой счастливой, такой живой. А ее наряды — она стала одеваться как, прости святой Джузеппе, блудница, как те родственницы синьора Антонио в Матере. Наверное, это должно было бы меня ранить или возмутить, но, прости меня святая Лючия, меня это только радует. И еще: Я видел мамину грудь! И даже не один раз. И он меня так нежно прижимала к себе! Еще раз прости меня Пресвятая Дева, я не должен так думать
Табу, или желание?