о своей матери, но мне это нравится! И мое естество окрепло и напряглось, когда она меня обняла и когда я увидел ее голые груди. И она заметила, и провела рукой по нему. Через сукно, но провела! А синьор Антонио, он все видел, но лишь засмеялся и сказал что и он так, со своей матушкой, синьорой Кьярой. И Пьеро тоже мол со своей грешил. Я не знаю, верить ему или нет. Это же неправильно, но так приятно об этом думать. Спаситель, я должен покаяться и станет легче, я знаю, это грех, но какой сладостный.
Ладно, прочь эти нечистые мысли. Но синьор Антонио не только осчастливил маму. Чем больше я смотрю на него, тем больше поражаюсь: он видит то, чего не замечают другие. Слуга ещё только отводит глаза — а барон уже знает, что тот лжёт. Он не шумит, не мечется, он просто поводит взглядом, указывает пальцем на на слабое место, и виновный сам бледнеет и признается. «Святой Калоджеро, — думаю я иногда, — вот бы мне такую же твёрдость и такую же сноровку». Даже отец, будь он жив, не понял бы всего так быстро. Мне стыдно за эту мысль, и всё же она верна. Синьор Антонио не так уж старше меня, чтобы я мог называть его отцом без неловкости, но с каждым днём это все естественней. Он учит меня держать лицо, слушать молчание людей, не верить первым словам и не показывать, что ты уже понял правду. Быть может, кровь решает не всё. Быть может, отцом становится тот, кто поднимает дом, когда прежний господин пал. И если это тоже грех — пусть святой Панкрацио рассудит меня; но я, по правде сказать, очень доволен, что именно синьор Антонио стал нам опорой.
И, кстати, о грехах — навстречу бежит Томаззо, докладывает, что какие-то две крестьянки стоят под воротами, просят пустить. Кажется я знаю кто это может быть. Иду с парнем на башню и точно: Марта и Филуцца, старые знакомые. Которым мы, как сказал синьор Антонио, улучшили породу. Филуцца настоящая блудница — она же ведь с отцом своим согрешила, и даже понесла от него. Мой настоящий отец — тот бы стер в порошок и ее и всю ее семью за такое преступление против божеских законов. Хотя....я не знаю, узнал ли бы он про это вообще. Если подумать, наверное нет. А синьор Антонио узнал — и лишь посмеялся, спаси святой Пьетро его грешную душеньку. Я тоже хочу быть таким как он, понимать обман с первого взгляда, знать все и про всех. Значит надо учиться у него, о пресвятые угодники, опять эти мысли. Ладно, так что там с этими простолюдинками? И так понятно зачем они здесь, даже не нужно слушать их путанные объяснения. Помня наказ барона не вспугнуть дона ди Ризо раньше времени, я приказываю им и дальше ждать под воротами, а сам иду к отцу, тоесть к синьору Антонио.
У дверей баронских покоев меня ждет сюрприз: Лючия, моя младшая сестричка, припала к чуть приоткрытой двери и завороженно смотрит в щелочку. Я иду на цыпочках, рассчитывая незаметно к ней подкрасться и напугать, но слух у нее оказался чуткий. Когда мне оставалось до нее всего три-четыре шага, она услышала шорох моих башмаков по камню пола и чуть не подпрыгнула до потолка, даром что до него было не меньше пары канн. Но, несмотря на испуг, она не заорала, хотя обычно любит повизжать как резанная, при любом удобном и неудобном случае. Увидев меня,
Учительница