кто-то прибавил на деление; я чуть не поперхнулась. Чувствую, как меня накрывает возбуждение от вибрации и её руки на бедре, а поскольку я голая и грудь на виду — скоро всем станет заметно, что я завожусь. Это нечестно.
Пока мы ели, разговоров было немного; в основном слышалось, как люди поглощают мамину вкуснейшую еду, да позвякивание вилок о тарелки. Эшли уже уплетала вторую порцию пасты с хлебом; остальные, похоже, тоже почти доели первые порции, а я ела гораздо медленнее. Не потому что была не голодна — а потому что уже была сильно возбуждена. Вибрация под стулом становилась всё сильнее, и сосредоточиться на происходящем было всё труднее. Я очень медленно прожёвывала еду — во многом потому, что чем быстрее жевала, тем сильнее становилось возбуждение. Забавно: когда ты возбуждена, чувствуешь, как все мышцы в теле связаны между собой. Я радовалась, что все отвлечены едой: знала — если кто-нибудь хоть немного присмотрится, сразу заметит, что соски твёрдые как камень, а кожа вся горит, даже больше обычного. Ох, как бы мне хотелось просто встать и уйти — и не проходить через это.
— Еда великолепна, Марша, — похвалила маму Эмили, проглотив очередной кусок. — Поразительно, как вы, итальянки, умеете готовить.
— Вообще-то я итальянка только наполовину, но спасибо, — сказала мама, стараясь держать приятное лицо для гостей.
— А ты так же хорошо готовишь, Аманда? — спросила Эшли, не отрываясь от тарелки.
— Не особенно, — ответила я почти шёпотом: я была так возбуждена, что с трудом говорила в голос.
— Боже мой, Аманда, — вдруг громко сказала Стейси, подняв на меня глаза, — ты вся горишь. Ты как, в порядке?
— Нормально, — соврала я, кивая и отправляя в рот очередную порцию пасты.
— Да уж, ты реально выглядишь «нормально», — поддразнила Стейси и захихикала себе под нос.
— Наверное, она высоко ценит мамину стряпню — вон как реагирует, — влезла Эшли, тоже заметив моё возбуждение. — Любишь мамину готовку, да?
И началось то, чего я боялась: теперь все взгляды за столом были устремлены на меня — точнее, на определённые части меня. Я по-настоящему покраснела, продолжая жевать, — отчего возбуждение только усилилось. Господи, только не дай тому оргазму, что поднимается внутри, вырваться — по крайней мере, не сейчас.
— Она не ела маминой еды несколько дней, — вроде бы согласилась Эмили, хотя прекрасно знала, почему я возбуждена, — чёртова стерва. — Должно быть, очень скучала. Не могу её винить — я бы тоже скучала. Моя мать так никогда не умела.
— У твоей матери даже кастрюля однажды сгорела, — напомнила Си-Джей. — Помню, как пожарных вызывали. Стыдобище.
Все, кроме меня и родителей, похоже, посмеялись. Сама я всё ещё пыталась держать себя в руках и не унижаться дальше — хотя в глубине души понимала: этот бой я, скорее всего, проиграю. И тут я ощутила, как обе — и Си-Джей, и Эмили — начали потирать мне бёдра под столом. Я хотела оттолкнуть их руки, но это привлекло бы слишком много внимания; к тому же я должна угодить им сегодня, чтобы они смягчили наказание, которое запланировали. Вот только с тем, как они трут мне ноги, сидеть и есть стало ещё труднее — не знаю, сколько я ещё выдержу.
— Блин, Аманда, я бы мечтала чувствовать себя так, как ты сейчас выглядишь, — ошарашенно сказала Стейси, продолжая на меня пялиться. — Мы же одну и ту же еду едим? Ты что, получила что-то, чего нам не дали?
Старая кошелка