Анна опустила подол. Прижала пальцы к клитору через ткань и коротко, жёстко провела раз, другой, третий. На бежевом шёлке расплылось тёмное влажное пятно.
Анна вернулась за стол. Кожаное сиденье под ней стало влажным от пота и смазки. Где-то над ухом монотонно и мерзко дребезжал плохо закреплённый плафон.
*«Алкоголь. Химия. Утренний укол».* Внутри всё смешалось в горячую муть. В голове ещё теплился контроль, но тело уже жило своей жизнью — плавилось, текло. Анна не просто играла шлюху. *Под этой дозой она ею и была.*
Анна медленно ослабила узел пояса. Шёлк разъехался, обнажая грудь и влажно блестящий лобок.
— Мам, — пьяно протянула она. — А тебе никогда не хотелось попробовать? Чтобы не в темноте, а вот так. Чтобы все смотрели. Знаешь, как приятно, когда ты кончаешь, и все хлопают? Вот ради чего всё.
Мать зажала рот ладонью. Слёзы текли по щекам. Отец положил руку ей на плечо.
— Аня, — хрипло выдавил он. — Хватит.
Анна посмотрела на него. Большие рабочие руки отца тряслись.
— Пап, — тихо сказала она. — Пап, посмотри на меня. Я не вру. Я правда... — голос сорвался. — Я не та Аня, которую вы растили. Мне жаль, что так вышло. Но это я. Настоящая.
Отец поднял глаза — и тут же отвёл.
Анна откинулась на спинку. Пальцы скользнули по мокрому лобку — прямо в зале, на глазах у всех. Движения становились откровеннее, влажный звук пробивался сквозь джаз.
— Мам, — выдохнула она, не останавливая руки. — Я знаю, ты не понимаешь. Я сама не понимала. Но мне... мне хорошо. По-настоящему. Вы зря приехали. Всё правильно. Это моя жизнь.
Она замерла. Рука застыла между бёдер. Тяжело дышала. *Всё. Сейчас они уйдут.*
Но мать не встала. Она смотрела на дочь долгим, мокрым взглядом — и вдруг тихо, раздельно заговорила:
— Если тебе это правда нравится... — мать с трудом выдавливала из себя слова. — То мы не будем мешать. Ты наша дочь. Мы тебя любим. Любую. — Она сглотнула. — И когда появится ребёнок... если захочешь — мы поможем. У нас в Сосновке воздух чистый, места хватит. Я научу его читать, как тебя учила. А папа... папа научит рыбачить.
Отец медленно кивнул.
Горло сдавило спазмом. Анна судорожно вдохнула. Они приняли. Ребёнка от донора. Её саму — в виде грязной шлюхи. Приняли, потому что любят.
Отец бросил купюры на стол. Мать поцеловала Анну в лоб.
— Береги себя.
Пальцы отца сжались на её плече — коротко, но так, что Анна почувствовала сквозь шёлк тепло его шершавой ладони. И рука исчезла.
Они ушли. Дверь закрылась.
Браслет завибрировал. *Молодец.*
Анна вытерла мокрые пальцы о подол. Допила виски.
*Ты справилась. Они свободны. Папа не сядет, маму не тронут. Они вернутся в Сосновку.* Она смотрела на дверь, за которой только что исчезли две фигуры — две единственные жизни, ради которых стоило пройти через этот ад. Химия понемногу выветривалась. Тело всё ещё горело, но в груди стало чуть легче.
*Мама сказала — «любую». Она приняла меня. Даже ту, которой я притворилась. И папа кивнул.*
Анна опустила голову. Слёзы потекли — не рваные, не истеричные. Просто тихая, ровная влага, которую она не пыталась остановить. Она врала им в глаза, она раздвигала ноги и глотала таблетки, она играла шлюху — но их любовь оказалась сильнее её лжи. Они полюбили маску? Или они просто любят её —
Любимая игрушка Нади