Несмотря на жжение в спине, несмотря на стыд, который разъедал внутренности, как кислота. Вопреки всему, чему меня учили: что мужчина должен быть сильным, что боль нужно терпеть, но не искать её, что унижение — это конец, а не начало.
Как, как, чёрт возьми, такое возможно?
Я сидел на краю кровати, сняв рубашку, и разглядывал себя. Повязки, которые аккуратно наложила Ирина, белели на спине, как стерильные знаки какого-то нового, непонятного мне культа. Под ними кожа горела, но это было уже не то дикое, выворачивающее наизнанку пламя. Теперь — ровное, глухое, почти уютное тепло. Как от костра, на котором тебя только что чуть не сожгли, но успели вытащить.
Как им удалось так ловко взломать меня?
Я перебирал в голове последние недели, как программист просматривает чужой код в поисках уязвимости. Первая встреча в баре. Её ледяной взгляд. Мой дурацкий вопрос про снег. Туалет. Видео на телефон. Поездка в «Панамере». Розовый жакет. Красные ногти на моём лице. Поцелуй туфли. Кнут.
Они не угрожали. Не ломали грубой силой. Они просто подводили меня к краю — шаг за шагом, сцена за сценой, — и каждый раз, когда я хотел отступить, они дарили мне что-то, отчего шаг вперёд казался единственно правильным. Боль, смешанная с лаской. Унижение, приправленное заботой. И этот странный, пьянящий коктейль из страха и облегчения, когда они, наконец, говорили: «Хороший мальчик».
Они настоящие хакеры. Хакеры человеческих душ.
Я, как айтишник, не мог не восхищаться ими. Не как жертва — как профессионал. Как математик, который смотрит на формулы Софьи Ковалевской и ловит себя на зависти: «Как она до этого додумалась?». Как физик, перечитывающий труды Марии Склодовской-Кюри, и чувствует трепет перед гением, который переписал законы мироздания. Они не просто манипулировали мной — они создали новую реальность, где боль стала языком, а подчинение — свободой.
И самое страшное было не в том, что они сломали меня.
Самое страшное было в том, что, ложась спать, я с улыбкой прижимал ладонь к повязке на спине и чувствовал: я хочу вернуться.
И это желание было сильнее любого довода рассудка.
***
Я проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Шторы я забыл задернуть — вчера было не до того. Первая мысль, как только сознание вернулось из липкого, тревожного забытья: спина. Я осторожно, словно боясь разбудить зверя, приподнялся на локтях. Повязки на месте, под ними — тупая, ноющая боль, которая уже не жгла, а ровно пульсировала, как фоновый шум в наушниках.
Я сел на край кровати, спустил ноги на холодный пол. В комнате пахло йодом и чем-то ещё — лекарственной мазью, которую Ирина втирала в края ран. Этот запах въелся в простыни, в подушку, в мою собственную кожу. Я встал, подошёл к зеркалу, повернулся спиной. Повязки белели на лопатках, как стерильные нашивки нового, непонятного подразделения, в которое меня зачислили якобы без моего согласия. Но ведь я согласился. В том-то и дело.
Сколько времени? Я глянул на телефон — половина девятого утра. Восемь вечера — встреча у Ирины. Целый день впереди. Целый день, чтобы переварить вчерашнее, осмыслить, убежать... или не убежать.
Я включил компьютер, открыл рабочий чат в мессенджере. Пальцы замерли над клавиатурой. Босс — мужик жёсткий, но справедливый, терпеть не мог, когда кто-то «сачкует». Но сегодня я не мог. Не мог сидеть в открытом офисе, где коллеги будут заглядывать через плечо, спрашивать, почему я морщусь, когда сажусь на стул.
«Сергей, — написал я, стараясь, чтобы текст выглядел максимально буднично. — Сильно прихватило спину, сегодня поработаю удалённо. Все задачи в силе, отчитаюсь к вечеру».
Это моя чувственность... мое проклятие