что-то плохое говорила Лена но хочу чтобы наш брак был открытым.
Слово повисло в воздухе. «Открытый». Оно звучало чуждо в этой комнате, где двадцать лет накапливались привычки, ритуалы, тишина по утрам и шёпот по вечерам.
Максим смотрел на жену. На её обнажённую грудь, на её лицо — открытое, решительное, с румянцем, разлившимся по скулам. Он искал в себе силу, обиду, ревность — что-то знакомое, что-то, чему можно было бы дать имя. Но вместо этого в груди разливалось тепло, странное, тягучее, похожее на то, что он испытывал подростком, когда подсматривал за чем-то запретным.
— Открытый, — повторил он, и голос его прозвучал как эхо, пустое и ровное.
— Да, — кивнула Лена. — Я хочу, чтобы мы могли... исследовать. Не прятаться. Не чувствовать вину.
Константин молчал. Его большой палец едва заметно шевельнулся — провёл короткую дугу по коже Лены, чуть ниже ключицы. Жест был почти клинический, как будто он проверял что-то, считывал реакцию.
— что ты предлагаешь? — спросил Максим, и вопрос прозвучал не как обвинение, а как уточнение. Как будто он переспрашивал формулу, которую нужно было применить на практике.
Лена кивнула.
— Я понимаю. И я знаю, что это страшно. Но, Максим... — она подалась вперёд, легла на плечо. — Я никогда не чувствовала себя так. Это как... как будто я дышу полной грудью впервые. Как будто все эти годы я дышала наполовину.
Максим молчал. Перед его внутренним взором вставали цифры, схемы, чертежи — привычный язык, на котором он умел думать. Но здесь не было формул. Была только Лена — полуголая, с горящими глазами. Максим подумал и не знал что сказать наверное нужно время, — сказал Максим наконец.
— Время — это то, чего у нас нет, — тихо произнесла Лена. Это были его первые слова за долгое время, и они прозвучали весомо, как камень, брошенный в стоячую воду. — да милая я ничего против этого не имею если тебе этого хорошо то я тебе не возражаю, на следующий день когда приехал Константин Лена уже без комплексов разделась и подошла к нему на диван Лена повернулась к Константину, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего Максим раньше не замечал — зависимость. Не просто интерес, не просто любопытство, а потребность, голод, который можно было увидеть в глазах человека, нашедшего источник воды после долгой жажды.
— Я чувствую это, — сказала она, обращаясь к Константину, но достаточно громко, чтобы Максим слышал. — Каждый раз, когда мы практикуем, я чувствую... что-то отпускает. Здесь, — она приложила руку к низу живота, — и здесь, — её ладонь скользнула ниже, к самому основанию позвоночника. — Но потом всё возвращается. И мне нужно снова. И снова.
Это была правда. Лена и сама не могла бы солгать себе — да, она чувствовала зависимость. Тантра стала для неё не просто практикой, не просто набором упражнений. Это была дверь, за которой открывалось что-то огромное, пульсирующее, живое. Каждый раз, когда руки Константина касались её тела, она ощущала волну, которая поднималась от копчика к затылку, и эта волна несла с собой такое спокойствие, такую тишину, что хотелось раствориться в ней навсегда.
Она не понимала — или не хотела понимать — что это спокойствие было возбуждением. Что тишина, которую она принимала за мир, была затишьем перед бурей. Что волна, поднимающаяся вдоль позвоночника, была не энергией кундалини, а чем-то гораздо более земным, плотским, человеческим.
— Нам нужно идти дальше, — сказала Лена, и голос её зазвучал твёрже. — Константин, ты говорил про нижние чакры. Про блоки, которые
Помог другу!