Лёша Морозов никогда не считал себя человеком, которому везёт в любви. В двадцать семь лет он уже успел понять: настоящая близость — это не про секс и не про общие увлечения. Это про что-то гораздо более глубокое и страшное — про ощущение, что тебя наконец-то увидели до самого дна и не отвернулись. Он жил в Санкт-Петербурге, работал senior-разработчиком в небольшой IT-компании, снимал однокомнатную квартиру в спальном районе и почти не пил. Девушки появлялись, иногда оставались на несколько месяцев, но всегда уходили. «Ты слишком закрытый», — говорили они на прощание. Лёша не спорил. Он и сам не понимал, чего именно не хватает. Будто внутри него зияла тихая, но постоянная пустота, которую невозможно было заполнить ни работой, ни случайными телами, ни даже редкими разговорами по душам.
Отец, Виктор Морозов, никогда не рассказывал о матери. Только однажды, когда Лёше было четырнадцать, он, уже изрядно пьяный после очередной ссоры с очередной женщиной, бросил сквозь зубы: «Твоя мать — сука. Ушла к другому, когда ты был маленький. И не вздумай её искать, понял? Она нас бросила». О сестре отец никогда не упоминал. Лёша смутно помнил, что в доме когда-то был младенец, который постоянно плакал по ночам. Он помнил розовое одеяльце, запах детской присыпки и чьи-то тонкие, жалобные крики, от которых у него внутри всё сжималось. Но отец говорил, что «это была ошибка, и она не выжила». Лёша привык не задавать вопросов. В семье Морозовых молчание было единственным способом сохранять хоть какое-то подобие мира.
Виктор Морозов был человеком тяжёлым и замкнутым. Высокий, широкоплечий, с крупными, грубоватыми чертами лица, которые с годами стали ещё жёстче. Он работал мастером на заводе, а после смены часто пил — не в компании, а дома, один, молча. Пил не для веселья, а чтобы заглушить что-то внутри себя, что не давало покоя. Когда он пил, лицо его становилось красным и отёкшим, а взгляд — мутным и одновременно очень тяжёлым. Лёша с детства научился узнавать этот взгляд. Он означал, что сегодня лучше не подходить, не задавать вопросов и стараться быть как можно тише. Иногда отец смотрел на сына так, будто хотел что-то сказать — что-то важное, что давно лежало у него на языке, — но вместо этого просто отворачивался, наливал себе ещё и бормотал под нос что-то невнятное.
Лёша вырос в этом молчании. Оно было густым, как стоячая вода. В их двухкомнатной квартире на окраине города почти никогда не звучал смех. Только телевизор, работающий фоном, да редкие, короткие фразы за ужином. Отец не бил его и не кричал. Он просто... отсутствовал. Даже когда был рядом. Лёша помнил, как в двенадцать лет начал читать всё подряд — фантастику, детективы, старые журналы, которые находил на балконе. Книги стали его способом не сходить с ума от тишины. Иногда он забирался с книгой в шкаф в своей комнате и сидел там часами, прижавшись спиной к стенке, будто в этом узком пространстве было безопаснее, чем в большой пустой квартире.
О сестре он почти не думал. Точнее, старался не думать. Но иногда, особенно в подростковом возрасте, когда отец напивался особенно сильно, к Лёше возвращались обрывки воспоминаний. Розовое одеяльце. Тонкий, жалобный плач по ночам. Запах детской присыпки, который почему-то до сих пор вызывал у него странное, щемящее чувство. Он помнил, как однажды, уже будучи подростком, спросил отца напрямую: «А у меня была сестра?» Виктор долго молчал, глядя в пол, потом тихо, почти зло сказал: «Была. Ошибка. Не выжила. И хватит об этом». После этого
В классе