колени руками, и смотрела на огни города. Пустота внутри не исчезла. Она просто стала привычной, как старый шрам. Иногда, особенно по ночам, Настя ловила себя на мысли, что не знает, кто она на самом деле. Мать всегда говорила ей, какая она должна быть: осторожная, недоверчивая, «против всего мира». Но Настя уже не была уверена, что это правда про неё. Внутри жило какое-то тихое, упрямое ощущение, будто она — не только «дочь Елены». Будто где-то далеко от неё осталась другая часть, и если она когда-нибудь найдёт её, то, возможно, наконец-то перестанет чувствовать себя наполовину пустой.
Они познакомились в конце мая на дне рождения общего знакомого.
Саша — высокий, шумный, всегда немного растрёпанный парень лет тридцати — работал в той же компании, что и Лёша, только в отделе продаж. Они не были близкими друзьями, скорее «приятель по пятницам»: иногда вместе выпивали после работы, обсуждали сериалы и жаловались на начальство. Когда Саша отметил тридцатилетие, он разослал приглашения почти всем, кого хотя бы раз видел в офисе или в общих чатах. Квартира на Петроградской была большая, старая, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на Неву. К десяти вечера там уже было тесно, шумно и жарко. Кто-то включил инди-рок, кто-то громко смеялся у самодельного бара из старого кухонного стола, пара танцевала в углу, несмотря на то, что места едва хватало. Воздух был густым — от духов, сигаретного дыма, который просачивался с балкона, и алкоголя.
Лёша уже собирался уходить. Он стоял у большого окна в гостиной, держал в руке бокал красного вина и смотрел на огни Невы, чувствуя привычную, тупую пустоту в груди. Эта пустота была с ним давно — с тех пор, как он научился не задавать отцу лишних вопросов. Он уже мысленно прикидывал, как незаметно исчезнуть, когда дверь в комнату открылась и в гостиную вошла она.
Настя остановилась у порога, слегка растерянно оглядывая комнату. На ней было простое чёрное платье чуть выше колен и кожаная куртка, которую она уже сняла и держала на руке. Волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Она явно не привыкла к таким вечеринкам — это было видно по тому, как она сжимала ремешок сумки.
Их взгляды встретились через несколько секунд.
Лёша почувствовал, как внутри что-то резко сжалось — не просто от её красоты, а от странного, почти физического ощущения узнавания. Будто эти серо-голубые глаза он уже где-то видел. Она быстро отвела взгляд, но он успел заметить, как её пальцы нервно сжались на ремешке сумки.
Настя пересекла гостиную и подошла к столу с закусками. Лёша продолжал смотреть в окно, но краем глаза видел, как она наливает себе вина и стоит в нерешительности, не зная, куда приткнуться. В этот момент из другой комнаты её громко позвал кто-то из знакомых. Она ответила коротко и осталась стоять у окна, в метре от него.
Лёша заметил, что в её руках была тонкая книга в мягкой обложке. Он узнал обложку — редкое издание эссе о одиночестве. Сам когда-то искал эту книгу и не нашёл.
— Вы тоже его любите? — тихо спросила она, заметив его взгляд на книге.
Голос был мягкий, чуть хрипловатый от волнения.
Лёша повернул голову. Обычно он отвечал коротко, особенно на таких вечеринках. Но на этот раз почему-то не захотел.
— Люблю, — ответил он спокойно. — Хотя «люблю» — слишком громкое слово. Скорее... узнаю себя в нём. Иногда до дрожи.
Настя чуть улыбнулась уголком губ. Не весело, а скорее с пониманием.
Она стояла на коленях возле двери