это не нормально? Что, если я просто привыкла к этому чувству?»
Они переписывались почти до трёх ночи.
Сначала осторожно, почти формально. Потом — всё чаще и глубже. Лёша рассказал о том, как отец после развода почти не разговаривал с ним, только пил и смотрел тяжёлым взглядом. Как иногда казалось, что отец хочет что-то сказать, но вместо этого просто отворачивается и наливает себе ещё. Настя написала о матери, которая воспитывала её в постоянном страхе, что «мужчины всегда уходят или ломают». О том, как иногда ловила на себе мамин взгляд — полный любви и одновременно тревоги — и понимала, что мать видит в ней не только дочь, но и напоминание о своей боли.
Они не флиртовали. Не было ни «как ты выглядишь», ни намёков. Они просто были честны. И с каждым днём Лёша ловил себя на том, что ждёт её сообщений с таким нетерпением, которого давно не испытывал. Когда она не отвечала полчаса, внутри начинало тревожно сжиматься. А когда приходило сообщение, он ловил себя на лёгкой, почти детской радости.
Однажды ночью она написала:
«Знаете, я никогда не рассказывала никому про то, как иногда смотрю на старые балконы и думаю: а вдруг там кто-то стоит и смотрит на меня? И мы оба не знаем, что в этот момент смотрим друг на друга.»
Лёша долго смотрел на это сообщение. Потом ответил:
«Я иногда думаю о том же. Только у меня это про книги. Сижу в библиотеке и думаю: а вдруг кто-то когда-то держал в руках эту же книгу и думал точно о том же, о чём думаю я сейчас.»
Она ответила через минуту:
«Кажется, мы с вами оба немного странные.»
Лёша улыбнулся в темноте своей квартиры.
«Кажется, да. Но мне почему-то не хочется это исправлять.»
Она не ответила сразу. Потом пришло короткое сообщение:
«Мне тоже.»
И Лёша понял, что уже не сможет просто так перестать с ней переписываться.
Через две недели они наконец договорились встретиться. Решили просто погулять. Без кафе, без ресторанов — просто по набережной.
Вечер был тёплый. Они шли рядом, иногда задевая друг друга плечами. Сначала говорили мало. Потом Настя вдруг тихо рассмеялась над какой-то его колкой фразой про отцов и детей в литературе. Смех у неё был тихий, чуть сдавленный, будто она давно не смеялась вслух. Лёша поймал себя на том, что хочет услышать этот смех ещё раз.
Они сели на скамейку напротив Петропавловской крепости. Город отражался в воде тёплыми огнями. Настя долго молчала, глядя на реку, потом тихо сказала:
— С тобой легко молчать. Это странно. Обычно мне нужно постоянно что-то говорить, чтобы не чувствовать неловкость.
Лёша посмотрел на неё. В свете фонарей её профиль казался особенно мягким.
— Мне тоже, — ответил он. — Обычно я быстро устаю от людей. А с тобой... не хочется уходить.
Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — лёгкая, осторожная теплота. Они сидели близко. Лёша почувствовал лёгкий запах её духов — что-то свежее, с ноткой ванили. Он вдруг поймал себя на мысли, как было бы, если бы сейчас наклонился и поцеловал её. Но не сделал этого. Не хотел торопить. Не хотел испортить то редкое, что между ними уже начало появляться.
Настя вдруг, будто решившись, положила голову ему на плечо. Лёша замер на секунду, потом медленно обнял её за плечи. Она не отстранилась. Наоборот, чуть плотнее прижалась, и он почувствовал тепло её тела даже сквозь одежду. В груди у него разлилось что-то тёплое и одновременно тревожное.
— Мне спокойно с тобой, — тихо сказала она. Голос дрожал чуть заметно. — Это
Девушка для состоятельных мужчин. Часть 10