Он вырос человеком, который умел читать других, но не умел читать себя. По тому, как человек отводит глаза, как напрягаются его плечи, как меняется голос на середине фразы — Лёша мог понять очень многое. Но когда дело касалось его собственных чувств, внутри была только пустота и смутное, постоянное ощущение, что где-то далеко от него есть что-то или кто-то, кого он потерял, не успев понять, что это было.
Настя Смирнова приехала в Петербург из Краснодара два года назад. Ей было двадцать четыре. Она работала младшим дизайнером в небольшой студии на Васильевском острове, снимала комнату в старой коммуналке на Лиговском проспекте и жила довольно замкнуто. Мать, Елена, воспитывала её одна. С раннего детства она повторяла одну и ту же фразу, как молитву: «Мы с тобой против всего мира, Настенька. Никому нельзя доверять, особенно мужчинам». Говорила это спокойно, но с такой внутренней напряжённостью, что у Насти ещё в детстве возникло ощущение, будто за этими словами скрывается что-то очень тяжёлое и страшное.
Отец, по словам матери, был «животным». Бил её, пил, не хотел ребёнка. Когда Настя в четырнадцать лет осторожно спросила, был ли у неё брат или сестра, Елена резко, почти зло отмахнулась: «Ты у меня одна. И слава богу, что так вышло». Настя почувствовала тогда, что мать врёт. Не всю правду, но врёт. Слишком нервно она реагировала на любые вопросы о прошлом. Слишком быстро закрывала тему. Но Настя не настаивала. В их семье тоже умели молчать — только молчание это было другим. Не пустым, как у Лёши, а тяжёлым, пропитанным горечью и постоянным страхом, что «всё может рухнуть в любой момент».
Елена работала бухгалтером в небольшом магазине, приходила домой уставшая и раздражённая. По вечерам пила чай с валерьянкой и смотрела сериалы. Иногда, когда выпивала лишнего, начинала говорить о том, как «все мужики — сволочи» и как «лучше уж одной, чем с кем попало». Настя слушала, кивала и молча уходила к себе в комнату. Ей было страшно не столько за себя, сколько за мать. За ту боль, которая сидела в ней так глубоко, что уже не отпускала.
В восемнадцать Настя поступила в Краснодарский колледж на дизайнера. Училась хорошо, но без особого энтузиазма. Ей нравилось рисовать, нравилось, когда что-то получалось красиво и аккуратно. Но внутри всё время было ощущение, что она живёт не своей жизнью. Будто где-то есть другой вариант её существования, и она его упускает. В двадцать два, после окончания колледжа, она собрала вещи, купила билет на поезд и уехала в Петербург. Мать плакала, кричала, умоляла не ехать. Говорила, что там «все чужие», что «мужчины там ещё хуже», что «она пропадёт». Настя слушала, обнимала её и всё равно уехала. Ей было нужно хотя бы попробовать дышать без этого постоянного страха, который мать носила в себе и пыталась передать ей.
Первые полгода в Петербурге были тяжёлыми. Комната в старой коммуналке на Лиговском — высокие потолки, потрескавшийся паркет, сквозняки из окон — казалась Насте чужой и слишком большой для одной. Соседка-пенсионерка постоянно стучала в стену, если Настя включала музыку после десяти, а парень из соседней комнаты по ночам тихо перебирал струны гитары, словно боялся, что кто-то услышит. Настя работала младшим дизайнером в небольшой студии на Васильевском, делала баннеры, оформляла соцсети, иногда брала логотипы. Денег едва хватало, но она не жаловалась. Просто жила. Ходила на работу, возвращалась домой, иногда гуляла одна по набережным, когда становилось особенно тяжело дышать в четырёх стенах.
Загородный домик Джона