положил его на пол и притянул её к себе, крепко, почти больно, прижимая её голову к своей груди.
— Я видел его мёртвым, — тихо сказал он. Голос дрожал. — В ту ночь, когда ты... Когда я нашёл тебя в крови. Он был холодный. Синий. И я держал его на руках и знал — это за то, что я люблю тебя так, как нельзя любить. А теперь... теперь он здесь. Реальный. И я не знаю, что страшнее — то, что он может умереть, или то, что он родится и будет жить с этим. С нами.
Настя отстранилась, посмотрела ему в глаза. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их.
— Что мы ему скажем? — прошептала она. — Когда он вырастет и спросит, почему у него нет бабушки и дедушки? Почему мы никогда не говорим о прошлом? Что мы ему скажем — что мы брат и сестра, которые не смогли остановиться? Что я просила тебя кончать в меня, зная, кто ты мне? Что если он родится больным? Что если он будет чувствовать ту же пустоту, что и мы? Что если он возненавидит нас? Или что если мы возненавидим его — за то, что он доказательство нашего греха? Я не могу, Лёша. Я не могу быть матерью этого ребёнка. Я не могу быть матерью нашего греха.
Он закрыл глаза. Его плечи дрожали.
— Я не знаю, что сказать, — хрипло ответил он. — Я хочу сказать тебе, что мы справимся. Что это — наш шанс начать заново. Но я не могу врать. Я боюсь, Настя. Боюсь, что мы сделаем с ним то же, что сделали с нами. Что он вырастет в этом молчании и в этой вине. Что мы сломаем его, даже любя. И я... я не могу сказать тебе «убей его». Потому что он — часть тебя. И часть меня. И это единственное, что мы когда-либо создали вместе по-настоящему. Но если ты не сможешь... если это сломает тебя... я не знаю, что я тогда сделаю.
Она прижалась лбом к его груди. Рука сама собой легла на живот — всё ещё плоский, но уже не пустой.
— Я не могу его убить, — прошептала она. Голос был сломанный. — Даже если боюсь. Даже если это будет неправильно. Потому что он уже... он уже часть меня. Но я не могу притворяться, что это нормально. Что мы будем нормальной семьёй. Мы никогда не будем. И он никогда не будет. И я не знаю, как жить с этим знанием.
Они сидели на полу ванной долго. Дождь за окном стучал в стекло — тяжело, монотонно. Кофе, который он варил раньше, остыл на кухне и теперь пахнул горечью и чем-то мёртвым.
Лёша гладил её волосы, целовал в висок, в шрамы на запястьях. Она чувствовала, как его руки дрожат.
— Тогда мы не будем притворяться, — наконец сказал он. Голос был тяжёлым, как приговор. — Мы скажем ему правду, когда он будет готов. Или не скажем. Я не знаю. Но я знаю одно: я не отпущу ни тебя, ни его. Даже если это будет ад. Даже если мы будем гореть за это каждый день. Ты — моя. Он — наш. И я попробую быть отцом, которого у меня не было. Даже если я не знаю, как. Даже если это убьёт меня.
Настя не ответила сразу. Она положила голову ему на плечо. Слёзы продолжали течь, но уже тише, почти беззвучно.
Лена отдыхает