если останусь с тобой... мы сломаемся окончательно. Что ребёнок, если он когда-нибудь будет... будет проклят. Что мы будем смотреть на него и видеть грех.
— Тогда мы будем смотреть на него и видеть надежду, — тихо сказал он. — Или я буду смотреть. А ты будешь смотреть на меня. И мы будем держаться.
Через три недели её выписали.
Они собрали вещи за два дня. Позвонили родителям коротко и холодно.
Лёша отцу: «Настя ушла. Мы расстались. Я переезжаю. Не звони. И не ищи».
Настя матери: «Мы больше не вместе. Я уезжаю. Не ищи меня. И не пытайся найти».
И отключили номера.
Они уехали в Калининград ночью, поездом. Выбрали этот город, потому что он был далеко — на краю. Потому что там было море. Потому что там их никто не знал. Потому что это было как «конец земли» — можно было начать с чистого листа, даже если чистым он никогда не будет.
Первая квартира была маленькой, дешёвой, с высокими потолками и старыми деревянными полами, которые скрипели под ногами. Когда они вошли, Настя остановилась посреди пустой комнаты и долго стояла, глядя в окно на тёмное море вдалеке.
— Здесь можно начать заново, — тихо сказала она. Голос дрожал. — Или хотя бы попытаться.
Первые месяцы были тяжёлыми.
Она просыпалась по ночам от кошмаров — кричала, что она урод, что она убила их обоих, что ребёнок, которого у них никогда не будет, будет мёртвым в её руках. Лёша обнимал её, гладил по спине, по волосам, целовал шрамы на запястьях и шептал одно и то же: «Ты — моя. Ты не урод. Ты — моя жена. Даже без штампа. Даже если весь мир против. Я здесь. Я не уйду».
Днём он работал удалённо. Она сначала не могла рисовать — руки дрожали от слабости и от того, что каждый раз, когда она брала карандаш, видела шрамы. Потом начала. Маленькие чёрно-белые скетчи: руки с перевязями, запястья с розовыми рубцами, море, силуэты двух людей, которые стоят очень близко, но не касаются друг друга. Он не спрашивал, что это значит. Просто ставил ей чай и целовал в макушку.
По вечерам они гуляли вдоль Балтики. Держались за руки — иногда крепко, иногда едва касаясь пальцами, будто боялись, что слишком сильное прикосновение может что-то сломать. Иногда молчали по часу, просто слушая шум моря и свои собственные мысли. А иногда говорили — тихо, честно, без попыток смягчить то, что было слишком тяжёлым.
— Я люблю тебя, — говорил он однажды, глядя на тёмную воду. — Даже теперь. Даже зная всё. Даже если мы будем гореть за это. Я пытался себя убедить, что должен тебя отпустить. Что так будет правильно. Но я не могу. Я просто... не могу.
Настя долго молчала, глядя на их переплетённые пальцы. Потом тихо ответила:
— Я тоже люблю тебя. И мне страшно. Мне до сих пор страшно каждое утро просыпаться и понимать, кто ты мне. Но без тебя ещё страшнее. Я пыталась уйти. Я чуть не умерла, пытаясь уйти. И всё равно не смогла. Теперь я знаю — я не смогу. Даже если это неправильно. Даже если мы — монстры. Даже если весь мир будет прав, когда будет нас ненавидеть. Я всё равно хочу быть с тобой.
Она повернула голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде было всё сразу — боль, вина, страх и такая глубокая, почти отчаянная влюблённость, что у него перехватило дыхание.
— Я боюсь за тебя, — прошептала она. — Боюсь, что ты когда-нибудь проснёшься и поймёшь, что я была ошибкой.
Больше чем дружба