не только друг с другом, но и со всем тем, что их ждало. Потом пошли домой, сварили борщ, потому что оба вдруг захотели чего-то простого и домашнего, и занимались любовью до утра. Она была сверху, двигалась медленно, глядя ему в глаза, и шептала:
— Теперь я официально твоя. Даже если это ничего не значит для мира. Для меня — значит. Теперь мы никогда не сможем сказать, что это было ошибкой. Потому что это уже не ошибка. Это мы.
Он гладил её бёдра и тихо отвечал:
— Ты была моей задолго до этой бумаги. И будешь моей всегда. Даже если мы сгорим за это.
Через месяц после этого — ровно семь месяцев после того, как он нашёл её на полу в ванной — она проснулась с тошнотой, которая была не просто утренней. Это было что-то тяжёлое, липкое, как будто внутри неё уже жило предчувствие беды. Она встала тихо, чтобы не разбудить его, и пошла в ванную. Тест лежал в шкафчике — она купила его накануне, пряча от самой себя. Дрожащими руками достала полоску. Села на край ванны. Подождала.
Две яркие полоски. Чёткие. Как приговор.
Настя уставилась на них, и внутри всё медленно, мучительно перевернулось. Не радость. Даже не смешанное чувство. Просто чистый, животный ужас — такой же, как в ту ночь, когда она сидела на этом же полу с осколком в руке. Она вспомнила, как просила его кончать в неё. Как шептала «залей меня глубже». Как хотела чувствовать его сперму внутри даже после того, как узнала правду. И теперь это было внутри неё. Растущее. Живое. Их грех, ставший плотью.
Она выронила тест. Он упал на кафель с тихим, почти издевательским стуком. Настя сползла на пол, прижавшись спиной к холодной стене, и обхватила колени. Дыхание сбилось. В голове всплыло то, что он рассказал ей недавно, в одну из бессонных ночей: гроб, мёртвый младенец на руках, синие губы, крышка, которая медленно закрывается. Она прижала ладони к животу, будто хотела остановить то, что уже началось. Или защитить. Она не знала, что сильнее — желание вырвать это из себя или умереть, чтобы не чувствовать этого ужаса.
— Нет... — прошептала она. Голос сорвался на всхлип. — Нет, пожалуйста... не это...
Слёзы хлынули сами. Она прижалась лбом к коленям и зарыдала — тихо, надрывно, почти беззвучно.
Лёша проснулся от её отсутствия и звука. Увидел свет в ванной. Зашёл.
Увидел её на полу. Увидел тест.
И в голове у него вспыхнул тот сон — холодный младенец в руках, гроб, который закрывается навсегда. Он почувствовал, как подкашиваются ноги. Опусти лся на колени перед ней, но не сразу взял тест. Просто смотрел — на её дрожащие плечи, на то, как она прижимает руки к животу, будто там уже что-то, что может их обоих уничтожить.
— Настя... — хрипло сказал он.
Она подняла на него глаза. В них было всё сразу: ужас, вина, любовь и отчаяние, от которого у него сжалось горло.
— Это наш, — тихо сказала она. Голос был пустым, как после долгого плача. — Твой и мой. Брат и сестра. И я... я не знаю, что теперь. Я боюсь, Лёша. Боюсь так сильно, что мне хочется снова взять осколок и закончить то, что я начала тогда. Потому что теперь это не просто мы. Теперь это... это будет жить. И я не знаю, как я смогу смотреть на него и не видеть в нём доказательство того, что мы — уроды.
Он взял тест дрожащей рукой. Посмотрел. Полоски были такими яркими, что резали глаза. Он
Честная оценка? Ха, наивная дура!