Сергей стоял у окна и смотрел, как медленно, словно нехотя, оседает пыль на листьях сирени, растущей под окном их спальни. Июльская духота, целый день копившаяся в бетонных стенах панельной девятиэтажки, теперь, к вечеру, отступала, оставляя после себя вязкую, звенящую тишину. Тишина эта была привычной, устоявшейся, как старая мебель в их квартире — добротная, без претензий на роскошь, но каждая вещь дышала спокойным достатком и неспешной жизнью. Каждая вещь, включая их брак.
Он перевел взгляд с улицы внутрь комнаты. Платяной шкаф, который они выбирали еще в начале двухтысячных — массивный, под темное дерево, — за пятнадцать лет словно врос в угол, стал частью архитектуры. Лена тогда настояла на этой модели, хотя он предлагал что-то посовременнее. «Зато надежно, — сказала она тогда, проведя ладонью по фасаду. — На всю жизнь». Она всегда выбирала «на всю жизнь»: посуду, постельное белье, даже духи. Основательная, верная, предсказуемая — как крепостная стена. Иногда ему казалось, что он бьется об эту стену головой, а иногда — что укрывается за ней от всех ветров.
В соседней комнате мерно тикали навесные часы с гирьками, подарок тестя на новоселье. Тик-так. Тик-так. Тишина меж ударами была такой густой, что, казалось, ее можно потрогать. Лет десять назад в это время здесь гремел телевизор, слышался топот маленького Пашки, на кухне что-то шкворчало на сковороде. Теперь, когда сын уехал к бабушке, их быт сжался до размеров старой, удобной, но уже чуть тесноватой обуви. Трешь, и вроде привычно, а палец все равно ноет.
Ему было сорок два. Возраст, в котором мужчина уже не столько смотрит вперед с юношеским трепетом, сколько оценивает пройденный путь, всматриваясь в потускневшие указатели. Бизнес, доставшийся от тестя и поднятый собственными руками из руин девяностых, приносил стабильный доход, не обременяя, но и не даря былой остроты борьбы. Жизнь вошла в колею, и колея эта была прямой и предсказуемой, как трасса в степи. Как их постель по субботам.
Он поймал свое отражение в темнеющем стекле. Высокий, широкоплечий, с начинающей пробиваться сединой на висках — сединой, которую Лена в шутку называла «благородной». Он содержал себя в форме, не запустил, не обрюзг, хотя соблазн был велик — работа в основном сидячая, деловые обеды с коньяком, вечные стрессы. Но каждое утро он заставлял себя делать разминку, каждый вечер — проходить пешком хотя бы часть пути домой, оставляя машину за квартал. Он делал это не из тщеславия, а из какого-то почти суеверного страха перед увяданием. Перед тем моментом, когда посмотрит в зеркало и увидит не мужчину, а функцию. «Муж», «отец», «директор». Ему хотелось оставаться просто Сергеем. Живым. Желающим и, чего греха таить, все еще желанным.
— Сереж, ты опять задумался? — голос Лены вывел его из оцепенения.
Она вошла в комнату, вытирая руки кухонным полотенцем — тем самым, с вышитыми васильками, которое они купили лет восемь назад в какой-то придорожной лавке по пути в Анапу. Маленького роста, ладная и аккуратная, в простом домашнем платье цвета топленого молока. Ткань мягко облегала ее фигуру, когда она двигалась, и он снова, в тысячный раз, подумал о том, как несправедливо она сама к себе относится. В тридцать девять она выглядела едва ли на тридцать — ни усталой тяжести прожитых лет, ни нездоровой худобы, ни расплывшейся полноты. Живая, с мягкими округлостями, которые она настойчиво прятала под одеждой свободного кроя, словно стыдясь того самого, что он в ней так любил.
— О предстоящем отпуске, — отозвался он, не оборачиваясь. — Завтра уже вещи собирать.
как меня араб трахнул