не то чтобы с пренебрежением, но с легким, едва уловимым оттенком иронии, присаживаясь на подлокотник его кресла. — Звучит так... по-пенсионерски. Мне кажется, там будет скучно, Сереж. Процедуры по расписанию, диетические столы, старушки с вязанием в холле.
— Это не просто санаторий, Лен. Это современный спа-комплекс с медицинским уклоном. Я специально выбирал, мониторил отзывы, смотрел фото. Минеральные воды, грязи, массаж, несколько видов саун. И контингент там, поверь, совсем не пенсионный. В основном такие же, как мы — люди тридцати пяти-пятидесяти лет, которые хотят совместить отдых с заботой о здоровье.
Он наконец повернулся. Она, присев на подлокотник, перебирала бахрому полотенца, и этот простой, машинальный жест вдруг показался ему невероятно трогательным. Мягкий свет торшера очерчивал ее профиль — чуть вздернутый нос, плавную линию губ, нежную шею, на которую так любил целовать в первые годы их брака. И Сергей снова почувствовал тот знакомый, теплый комок в груди — смесь нежности и глубокой, укоренившейся любви, которая давно переросла страсть во что-то более прочное, похожее на корневую систему двух рядом растущих деревьев. Их корни переплелись так тесно, что разделить их означало бы погубить оба растения.
Но вместе с этим теплом приходило и другое, смутное, в чем он боялся себе признаться даже в темноте бессонных ночей. Чувство, похожее на легкий зуд. Не неудовлетворенность в привычном смысле — он действительно любил жену. Но какая-то... недостаточность. Как будто они вдвоем пили хорошее, выдержанное вино, но кто-то забыл снять с него крышку, и аромат не мог раскрыться полностью.
Они были вместе пятнадцать лет. Пятнадцать лет, наполненных доверием, общими бедами и радостями, воспитанием сына, ныне уехавшего к бабушке на все лето. Пашка — их гордость и их общая забота, двенадцатилетний подросток с характером деда и внешностью матери, — сейчас наверняка гонял с деревенскими мальчишками на велосипедах, забыв о родительских наставлениях. Сергей скучал по сыну, но в то же время испытывал странное облегчение от того, что они с Леной наконец останутся вдвоем. По-настоящему вдвоем, как не были уже много лет.
Их интимная жизнь была нормальной. Именно это слово — «нормальной» — он и подбирал каждый раз, когда думал о ней. Не было ни феерии, ни отторжения. Привычный, во многом ритуальный танец, где каждый знал свое па. Вечер пятницы или субботы, приглушенный свет (который она всегда гасила почти полностью), полчаса предсказуемой близости. Пара поцелуев, неторопливые ласки, несколько стандартных поз. Она не отказывала ему почти никогда, и это было бы прекрасно, если бы не ощущение, что она соглашается не потому, что хочет, а потому, что «так надо». Что это еще один пункт в ее мысленном списке обязанностей хорошей жены: приготовить ужин, проверить у Пашки уроки, постирать шторы, удовлетворить мужа.
Он часто вспоминал начало их отношений — страстные, полуголодные девяностые, когда они снимали однушку на окраине и занимались любовью на продавленном диване, не замечая ни пружин, ни тонких стен, ни отсутствия горячей воды. Тогда Лена была другой — смелой, жадной до ласк, инициативной. Она могла сама расстегнуть его джинсы, пока он вел машину, могла прошептать на ухо такое, от чего у него до сих пор, при воспоминании, горели щеки. Куда ушла та женщина? В какой момент она превратилась в скромную, застенчивую «мать семейства», которая краснеет от слова «соски»?
Он пытался говорить с ней об этом. Несколько раз, осторожно, боясь обидеть. «Лен, может, попробуем что-то новое?», «Может, посмотрим какой-нибудь фильм... для настроения?», «Я тут купил тебе одну вещицу, просто померь, даже если не понравится — я пойму». И каждый раз натыкался на
Однажды на отдыхе...