то же самое, что и он. Ту же клетку. То же удушье. Просто она привыкла не говорить об этом, считая, что «хорошая жена» не должна жаловаться. И от этого осознания их близость стала на мгновение почти невыносимо острой, словно оголенный нерв.
— Вот и славно, — он поднялся, подошел к ней и, наклонившись, поцеловал в макушку. — Это будет наш сентябрь посреди июля. Время собирать плоды. Понимаешь? Мы много лет пахали, сеяли, поливали. Теперь пора собирать урожай. И мы сделаем это красиво.
Волосы пахли чем-то домашним, уютным — ромашковым шампунем и еще чем-то, что он не мог определить, но что неизменно ассоциировалось у него с теплом и покоем. Но он уже представлял, как этот запах смешается с ароматом южных трав и морской соли, как солнце будет путаться в ее волосах, высветляя в них золотистые пряди, а легкий ветер — играть подолом нового платья. Платья, которое он еще не видел, но уже мысленно для нее выбрал: легкого, струящегося, с открытыми плечами. Плечами, которые она так редко показывает.
— Знаешь, о чем я иногда думаю? — она вдруг подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то давно забытое, почти девчоночье. — О том, как мы познакомились. Помнишь? Тот дурацкий дождь, мои промокшие туфли, твой зонтик, который сломался через пять минут...
— И мы стояли под козырьком магазина, и ты смеялась, — продолжил он. — А я смотрел на тебя и думал: «Вот бы эта гроза никогда не кончилась».
— Я тоже кое-что помню, — Лена взяла его ладонь в свои и начала рассеянно разглядывать линию его жизни, словно гадалка. — Не только грозу. Помню, как мы въехали в нашу первую квартиру. Ободранную, с соседями-алкоголиками за стеной и муравьями на кухне. Денег не было вообще. Мы постелили матрас прямо на пол в пустой комнате и заказали одну пиццу на двоих. И ты сказал: «Ничего, Ленка, это все временно. Скоро у нас будет настоящий дом». И я тебе верила. Не потому, что ты обещал дом, а потому, что ты был голодный, злой на весь мир, но при этом смотрел на меня так... будто я и есть тот самый дом.
— Я и сейчас так смотрю.
— Нет. — Она покачала головой, и в голосе ее не было упрека, только тихая констатация. — Сейчас ты смотришь на меня и видишь мать своего ребенка, хозяйку и партнера. И это прекрасно, правда. Я не жалуюсь. Просто... та пицца была невероятно вкусной, Сереж. А теперь мы можем позволить себе любой ресторан, но едим молча, и ты в телефоне, а я думаю, что забыла купить стиральный порошок.
Он хотел возразить, но осекся. Потому что это было правдой. Чертовски точной, неудобной правдой.
— Значит, в этом отпуске никаких телефонов, — сказал он твердо. — Только ты, я и море. И никакого порошка. Обещаю.
— Ты тогда был такой смешной. Такой решительный. Сказал: «Я женюсь на вас, даже не надейтесь отвертеться».
— А ты ответила: «Посмотрим». И отвернулась. А у самой уши горели.
Они замолчали, глядя друг на друга в полумраке комнаты. За окном уже зажглись фонари, их желтоватый свет пробивался сквозь листву сирени и падал на пол неровными пятнами. В соседней квартире приглушенно работал телевизор. Где-то далеко, наверное во дворе, смеялись подростки. Обычный вечер обычной семьи в обычном спальном районе. Но сегодня в нем было что-то особенное — предвкушение, дрожь перемен, словно воздух перед грозой.
Он ловил себя на странной двойственности. Как психолог-любитель, прочитавший не одну книгу по семейным отношениям (сказалась привычка
дневники вампира