к самоанализу, выработанная за годы руководства), он понимал, что его мотивы эгоистичны. Да, он хотел этого обновления для нее. Но еще больше — для себя. Увидеть ее новой. Заново влюбиться в ту женщину, которую, казалось, знал наизусть. Разбудить спящий вулкан их чувств, даже если для этого придется лишь немного показать ее красоту большому миру. Сделать ее видимой — для других, а через них — для себя. Это было похоже на сложную психологическую оптику: чтобы увидеть что-то, нужно было посмотреть на это под другим углом, чужими глазами.
В этом не было низости, убеждал он себя. Это была высшая форма близости — желать для любимого человека раскрытия его потенциала, даже интимного, эстетического. Он не хотел делить ее с кем-то. Он хотел, чтобы она сияла — и чтобы он мог греться в лучах этого сияния, зная, что отчасти он его создал. Он хотел быть режиссером ее маленького бенефиса, зрителем в первом ряду, который аплодирует громче всех.
— Сереж, — она вдруг встала и подошла к нему вплотную. Он почувствовал тепло ее тела, такое знакомое и в то же время волнующее. — А ты... ты правда считаешь меня красивой? Не ври.
— Лен, — он взял ее лицо в ладони, заставляя смотреть ему в глаза. — Я считаю тебя самой красивой женщиной из всех, кого я знаю. И меня бесит, что ты мне не веришь. Пятнадцать лет не веришь. Я устал доказывать, устал видеть, как ты прячешься. Может, хватит?
Она молчала. Но в ее глазах, устремленных на него, он видел не привычную стену, а что-то хрупкое, трепещущее. Словно там, за этой стеной, все еще жила та девушка под проливным дождем, которая смеялась над сломанным зонтиком и строила планы на жизнь, полную приключений. Она просто забыла о себе. И он собирался напомнить.
— Хорошо, — прошептала она наконец. — Я попробую. Честное слово. Я... я хочу снова быть той, прежней. Хотя бы немного. Хотя бы на эти две недели.
Он наклонился и поцеловал ее — не так, как обычно, не в щеку или в лоб, а в губы. Медленно, давая ей время отстраниться, если она не готова. Но она не отстранилась. Ее губы были мягкими и податливыми, а руки — ее руки! — легли ему на плечи, чуть сжав их. В этом жесте было столько забытой, давно не проявляемой нежности, что у него перехватило дыхание.
— Спокойной ночи, Лен, — сказал он, с трудом оторвавшись от нее и выключая торшер.
— Спокойной, — ответила она, и в темноте ее голос звучал как-то иначе — не буднично, а задумчиво, с легкой хрипотцой. — Сереж... Я люблю тебя. Ты же знаешь?
— Знаю. И я тебя люблю. Больше, чем ты можешь себе представить.
Она накрыла его ладонь своей, маленькой и нежной, и это простое прикосновение сказало больше, чем любые слова. Он чувствовал, как бьется ее пульс — часто, взволнованно, не как у человека, который собирается спать, а как у того, кто стоит на пороге чего-то важного.
В темноте Сергей еще долго лежал с открытыми глазами. Рядом дышала жена — ее дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже и размереннее, и это успокаивало. Он думал о предстоящей поездке как о шахматной партии. Он уже сделал первый ход, передвинув пешку на два поля вперед. Этой пешкой было их обоюдное согласие на перемены. Что будет дальше, он не знал. Не знал, какие фигуры появятся на доске, какие неожиданные комбинации разыграет судьба. Но предчувствие, что этот санаторий станет не просто местом для лечебных ванн
Мертвая любовь