Кафель был все тем же — старым, в мелкую бело-голубую клетку, уложенным еще при покупке квартиры. Местами он треснул, и трещинки эти, как старые знакомые, он помнил наизусть: вот эта, у холодильника, появилась, когда Пашка уронил кастрюлю с недоеденным супом, а вот та, у плиты, — просто от времени. Раньше такие мелочи его раздражали: «Пора ремонт делать». Теперь он смотрел на них почти с нежностью. Они были частью их общей истории. Но одновременно — напоминанием о том, как все застоялось.
Он сделал глоток кофе. Крепкий, горьковатый, без сахара — как всегда. Лена обычно пила с молоком, и пенка оставалась на верхней губе, пока он не стирал ее большим пальцем. Сколько лет прошло, а он все еще помнил этот жест — интимный, простой, свой. Только в последние годы делал его все реже. Не потому, что разлюбил. А потому, что перестал замечать и пенку, и Лену с чашкой в руках. Все это превратилось в фон, как тиканье часов.
Думать о том, что затеял. О том, что вчерашний разговор не был просто словами. Что-то сдвинулось. Как льдина весной — треснула, но еще не поплыла.
Сборы. Это слово всегда вызывало у него странную смесь раздражения и азарта. Раздражения — потому что Лена неизменно превращала любой отъезд в многочасовую эпопею с причитаниями «мы точно ничего не забыли?», с тремя инспекциями газовой плиты и проверкой утюга, который мог остаться включенным чисто гипотетически. Азарта — потому что на этот раз все должно было быть иначе. На этот раз они собирались не просто в отпуск. Они собирались в новую жизнь. По крайней мере, он на это надеялся.
— Доброе утро, — она появилась на пороге кухни, кутаясь в легкий халат, наброшенный поверх ночной сорочки. Еще сонная, с легкой припухлостью век, делавшей ее трогательно беззащитной, со спутанными после сна волосами, в которых запутался солнечный луч. — Во сколько у нас самолет?
— Через два дня в десять утра. Так что времени на сборы — вагон.
— Ох, не говори так. — Она взяла протянутую чашку, обхватив ее обеими ладонями, словно греясь, хотя на кухне было совсем не холодно. Просто этот жест — привычный, домашний — выдавал ее вечную потребность в уюте. — Ты же знаешь, стоит расслабиться — и обязательно что-то забудешь. То крем от загара, то тапочки для бассейна...
— Именно поэтому я составил список.
Он кивнул на листок, прикрепленный магнитом к холодильнику — тому самому, старому, еще советскому «Смоленску», который они все собирались поменять, да так и не собрали.
Лена подошла ближе и, чуть наклонив голову к плечу, прочитала список вслух, с выражением, как зачитывают приговор:
— «Купальник — две штуки. Парео — одно. Шлепанцы пляжные. Солнцезащитный крем, фактор пятьдесят. Босоножки легкие, выходные. Сарафан — два. Платье вечернее — одно». Сереж, — она оторвалась от листка и посмотрела на него с тем особым выражением, в котором смешивались нежность и скепсис, — ты когда в последний раз видел, чтобы я носила вечернее платье? На Новый год три года назад я была в черных брюках и блузке. А ты предлагаешь вечернее. Для санатория. Там что, балы устраивают?
— Может, и устраивают, — он пожал плечами, но тут же смягчился. — Лен, я не про балы. Я про то, что тебе нечего надеть, если мы захотим вечером посидеть в хорошем ресторане, понимаешь? Не в столовке с подносами, а в нормальном месте, с видом на море. Твои брюки и блузка — это для родительского
Панель. Машка. Начало (ч.2) (Продолжение)