и грязевых обертываний, а декорацией для совершенно новой пьесы, крепло в нем с каждым ударом сердца.
Мысль о том, что в этой новой пьесе могут появиться новые актеры, естественным образом приходила на ум, но он отгонял ее как слишком смелую, слишком опасную. Пока что его главной задачей было помочь жене сделать первый шаг — выйти на сцену и не стесняться света софитов. О том, что будет, если в этих софитах появятся чужие тени, он предпочитал не думать.
Хотя в глубине души, в том самом темном и честном чулане, куда он прятал самые противоречивые чувства и куда сам боялся заглядывать без фонаря самоанализа, уже зрел сырой, неосознанный сценарий. Сценарий, в котором его жена, окруженная чьим-то искренним вниманием, расцветала, словно цветок, слишком долго простоявший в тени. Будет ли ему больно? Возможно. Будет ли это сладкая боль? Он не знал. Но что-то подсказывало ему, что без этой боли не будет и подлинного возрождения. Анестезия привычки должна отойти, чтобы чувства снова стали острыми.
Главное — не навредить. Главное — чтобы она была счастлива. С этой мыслью, старой, как сама его любовь, и новой, как только что созревший план, Сергей наконец провалился в сон.
Но перед тем как провалиться в сон, он услышал ее шепот в темноте:
— Сереж, ты не спишь?
— Нет.
— Я подумала... может, я и правда слишком замоталась. Ты говоришь «перезагрузка», а я даже не сразу поняла, о чем ты. Мне кажется, я разучилась отдыхать. Мне физически трудно сидеть без дела. Даже когда смотрю фильм, руки тянутся то носки заштопать, то еще что-то. Это ненормально, да?
Он повернулся на бок, подпер голову рукой. В свете уличного фонаря, падавшем сквозь неплотно задернутые шторы, он видел ее силуэт — хрупкий, почти девичий, если забыть о мягкости зрелости.
— Это нормально для женщины, которая пятнадцать лет тянет на себе дом. Просто теперь пора снять с себя эту упряжь. Не на час. Не на вечер. На целых две недели. Я серьезно, Лен. В этом санатории я запрещаю тебе думать о быте. Если захочешь штопать носки — я их выкину и куплю новые. Если захочешь готовить — я запишу нас на все ужины в ресторане при комплексе. Ты — в декретный отпуск от домашних обязанностей. Ясно?
Она тихонько рассмеялась — низким, грудным смехом, от которого у него потеплело в животе.
— Командир, — сказала она. — Так и запишем. А теперь спи. Завтра нам собирать чемоданы.
— Спокойной ночи, Лен.
— Спокойной, — она повернулась, и ее ладонь легла ему на грудь, прямо над сердцем. Простой, интимный жест, не ведущий ни к чему, кроме покоя. — И спасибо тебе. За то, что не сдаешься. За то, что все еще хочешь меня удивить.
Он накрыл ее руку своей, и так, чувствуя тепло друг друга, они уснули. Где-то вдалеке, как и много лет назад, пророкотал гром — предвестник ночной грозы, которая омоет пыльные улицы и сделает завтрашний день свежим и новым.
Утро началось с запаха кофе и ощущения надвигающейся суеты. Сергей проснулся первым — старая привычка, выработанная годами руководящей работы. Организм сам выдернул его из сна в шесть сорок семь, за три минуты до будильника. Пока Лена еще нежилась в постели, укрывшись одеялом до самого подбородка и по-детски поджав колени к груди, он уже стоял на кухне, глядя, как медленно, с едва слышным шипением наполняется кофеварка.
Он любил это время — раннее, пограничное, когда весь дом еще спит, а ты уже принадлежишь только себе. Можно стоять босиком на прохладном кафеле, смотреть в окно
Поездка учительницы - часть 15