мягкую, непробиваемую стену. «Сереж, ну что ты, мы уже не дети», «Зачем нам эти глупости, у нас и так все хорошо», «Это, наверное, неудобно... и потом, куда это надеть?». Она не осуждала его желаний — она просто не понимала их. Искренне считала, что секс после сорока — это такая же гигиеническая процедура, как и все остальное. Необременительная, приятная, но не более того.
В этом была какая-то несправедливость. Будто они все эти годы обладали сокровищем, которое сами же закопали и забыли карту.
— Лен, — начал он, отходя от окна и садясь в кресло напротив. Их колени почти соприкасались, и он машинально накрыл ее ладонь своей. — Я хочу, чтобы этот отпуск стал для нас... перезагрузкой. Понимаешь?
— В смысле, отоспимся и подлечим спины? — она улыбнулась, и от этой улыбки у него защемило сердце. Родная, до каждой черточки знакомая — он мог бы нарисовать ее с закрытыми глазами, — но в этой предсказуемости таилась печаль. Как в книге, которую перечитываешь в десятый раз: сюжет известен, конец ясен, и хотя все еще тепло от знакомых строк, уже не замирает сердце в предвкушении неизвестного.
— Не только. Посмотри на нас, Лен. Мы хорошая пара. Мы вырастили сына, мы построили дом — ну, в переносном смысле. Мы не бедствуем. Но мы... застыли. Как мухи в янтаре. Каждый день одно и то же, даже выходные не отличаются от будней. Я хочу, чтобы ты отдохнула по-настоящему. От быта, от готовки, от моих вечерних ворчаний. Чтобы ты вспомнила, что ты — красивая, молодая женщина, а не только функция «жена и мать».
— Сережа, ну какой янтарь? — она чуть отстранилась, и в голосе ее прорезалась та самая, хорошо знакомая ему нотка практичного резонерства, которая за много лет вытеснила девичью легкость. — Сегодня четверг. Ты пришел с работы в восемь. Я к тому времени уже два часа простояла у плиты, потому что ты на прошлой неделе сказал, что соскучился по моим голубцам, а готовить их — это целая история. Потом я собирала твои вещи в химчистку, потому что ты забыл. Потом звонила твоей маме, потому что ты обещал позвонить и не позвонил. Потом проверяла, не протек ли кран в ванной — протек, кстати, завтра вызову сантехника. Ты говоришь «застыли», а я просто... устала, Сереж. Я не помню, когда последний раз просто сидела в тишине и смотрела в потолок.
Он замолчал, переваривая эту внезапную тираду. Она редко жаловалась. Почти никогда. И от этого каждое ее слово било точнее, чем самый громкий скандал.
— Почему ты мне ничего не говоришь? — спросил он тихо, чувствуя, как кольнуло чувство вины. — Про кран, про маму, про... усталость?
— А что говорить? — она пожала плечами, и жест этот был полон не горечи, а спокойного, почти философского смирения. — Ты устаешь на работе. У тебя люди в подчинении, ответственность. Мои голубцы и сантехника — это не та проблема, с которой идут к директору.
— Лен, я тебе не директор.
— Ну да, — она улыбнулась краешком губ. — Ты мой генеральный. А я твой бессменный зам по тылу. И знаешь... я, наверное, действительно хочу в отпуск. Не просто «не готовить», а... чтобы ты тоже не был директором. Хотя бы две недели.
Она слегка покраснела. Он видел это даже в полумраке — предательский румянец, разлившийся по щекам и шее. Ей всегда было неловко от его прямолинейной ласки. Иногда ему казалось, что ей проще принять критику, чем комплимент. Критика была понятна: вот твои недостатки,
Игра (начало)