эти несколько дней изменилось всё. Его жена, его брак, его представление о любви. Он больше не был тем уверенным в себе бизнесменом, который считал, что знает жизнь. Жизнь оказалась сложнее. Глубже. Извращённее. И прекраснее.
Лена вышла из душа — в своём старом халате, с мокрыми волосами, уставшая, но сияющая. Она легла на кровать и похлопала по подушке рядом с собой.
— Иди ко мне.
Он разделся и лёг рядом. Она прижалась к нему, положила голову на его плечо и вздохнула.
— Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросила она тихо.
— Что?
— Что я наконец-то дома. По-настоящему.
Сергей обнял её и закрыл глаза. Усталость навалилась, как тёплая, тяжёлая волна. Завтра будет новый день. Послезавтра — встреча с Андреем и Димой. Но это всё будет потом. А сейчас — тишина. Покой. И женщина, которая, пройдя через всё, вернулась к нему.
Утро наступило мягкое, почти невесомое. Солнце просачивалось сквозь шторы не резкими лучами, а рассеянным золотистым свечением, которое заполняло спальню постепенно, словно давая время привыкнуть к новому дню. Тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как где-то вдалеке шумит море, и этот мерный, убаюкивающий ритм казался продолжением их ночи — такой же мощный, накатывающий волнами и отступающий.
Сергей проснулся первым и долго лежал без движения, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Голова была удивительно ясной — ни похмелья, ни тяжести, только легкая, приятная усталость во всем теле, как после долгого, хорошо сделанного дела. Но вместе с ясностью пришли и они — обрывки воспоминаний, яркие, жгучие, накатывающие одно за другим, словно волны прибоя.
Вот Лена, его Лена, стоит на коленях перед Маликом, и ее голова ритмично двигается, а огромная черная ладонь давит на затылок, не позволяя отстраниться. Вот ее горло судорожно сглатывает, а из глаз текут слезы, но она не останавливается — заглатывает гигантский член до самого основания, и ее нос утыкается в жесткие завитки. Сергей вздрогнул, вспомнив этот влажный, хлюпающий звук и то, как Малик постанывал от удовольствия. «Мою жену трахали в рот. Глубоко. До рвотного рефлекса. А я стоял и смотрел». Унижение обожгло, но вместе с ним пришел знакомый уже жар в низу живота.
Потом другая картина: Акин переворачивает ее, укладывает животом на свои колени, и его пальцы — один, два, три, четыре — исчезают в ее плоти. А потом и вся рука, собранная в конус, медленно, неумолимо погружается внутрь. «Тише, тише, еще чуть-чуть», — звучит в голове его низкий, успокаивающий голос. Лена кричит с членом во рту, ее тело изгибается, а кулак проворачивается внутри, раздвигая стенки, которые, казалось, не могли вместить и половины. Сергей помнил, как его сердце колотилось где-то в горле, как он хотел броситься и остановить — и не мог. Не мог, потому что видел: ее тело отвечает, ее смазка течет все обильнее, и в этом унизительном, невозможном акте она расцветала.
А затем самое яркое, самое невероятное: два члена. Два огромных, черных, лоснящихся ствола, прижатых друг к другу, входящих в нее одновременно. Ее крик — уже без помех, громкий, полный боли и экстаза. Он снова услышал его в утренней тишине, и мурашки побежали по спине. Как ее влагалище растянулось до размеров, которые казались анатомически немыслимыми. Как два члена двигались внутри, терлись друг о друга внутри жены, а она стонала и выкрикивала что-то нечленораздельное, пока оргазм не накрыл ее с головой, заставив тело биться в судорогах, а глаза закатить от наслаждения.
Сергей зажмурился, но воспоминания не уходили — они впечатались в память навсегда. Унижение пульсировало в висках: «Мою жену имели двое. Растянули
Я, сестра и одинокая дача.