потом — всё более знакомый, её собственный, родной. Он проникал языком так глубоко, как мог, вычищая складки, вылизывая каждый миллиметр растянутой плоти. Запах — мускусный, тяжёлый, смесь секса и чужих тел — заполнил ноздри, дурманя.
Лена тихо застонала, но это был не тот страстный, гортанный стон, который вырывался у неё в руках африканцев. Теперь её голос звучал мягко, умиротворённо, почти по-матерински. Она запустила пальцы в его волосы и нежно гладила, перебирая пряди, иногда чуть сжимая на затылке, когда его язык касался особенно чувствительного места.
— Мой хороший... — прошептала она, глядя на него сверху вниз. — Мой рогатенький оленёнок. Лижешь... всё вылизываешь...
От этих слов Сергей застонал в её лоно, и волна унизительного, острого наслаждения прокатилась по телу. Она назвала его так — признала то, что он теперь носит на голове ветвистые рога, и в её голосе звучала не насмешка, а нежность и власть. И вдруг, пока его язык скользил внутри её растянутого, наполненного чужим семенем влагалища, перед его мысленным взором вспыхнула картина — яркая, до дрожи реальная: живот Лены, округлившийся, набухший, а внутри — ребёнок. Не его. Их. Африканцев. Тёмная кожа младенца, кудрявые волосы, широкий нос — маленький негритёнок, плод этой дикой, запретной ночи, которого она носит под сердцем.
Фантазия ударила под дых, и Сергей на мгновение замер, прижавшись лицом к её промежности. Перед глазами пронеслась вереница унизительных картин: вот он везёт Лену в роддом, а санитары переглядываются за его спиной; вот он держит на руках чёрного младенца, а медсестра осторожно спрашивает: «Отец?» — и он, краснея, кивает. Вот его родители, их ошарашенные лица, когда они впервые видят «внука». Его друзья, коллеги, их неловкие взгляды и шёпот за спиной: «Жена Сергея родила от африканца... нет, от двоих... представляешь? А он воспитывает». Стыд — жгучий, почти физический — разлился по груди, но вместе с ним пришло и оно: тёмное, извращённое возбуждение такой силы, что у него потемнело в глазах. Мысль о том, что весь мир будет знать: его жену поимели, оплодотворили, пометили другие самцы, а он, рогатый муж, будет растить чужого ребёнка — эта мысль почему-то доводила его до исступления.
И он стал лизать ещё интенсивнее. Его язык заработал с удвоенной, почти бешеной энергией — он проникал глубоко, насколько мог, выскребывая, вылизывая, глотая сперму, словно пытаясь выпить саму возможность беременности, и одновременно возбуждаясь от того, что, возможно, уже поздно. Он стонал в её лоно, захлёбываясь соками, его пальцы впились в её бёдра, оставляя следы. Лена, почувствовав его внезапный порыв, чуть сильнее сжала его волосы.
— Ох... что это ты так разошёлся?.. — выдохнула она, всё так же нежно, но с ноткой удивления.
Он не ответил — только застонал громче, продолжая с исступлением терзать языком её плоть, пока перед глазами всё ещё стоял образ темнокожего младенца на его руках. Стыд и похоть слились воедино, и в этот миг он понял: даже если это произойдёт, он примет. Он будет смотреть в глаза родственникам, друзьям, всему миру — и будет знать, что его жена прошла через нечто, чего они даже вообразить не могут. И он был частью этого. Он всё видел. Он всё слизал. Он всё принял...
Когда последние капли были слизаны, а её лоно заблестело только от его слюны, он отстранился, тяжело дыша. Лена провела рукой по его щеке, стирая остатки влаги.
— Вот теперь можно и в душ, — улыбнулась она устало и, поцеловав его в макушку, скрылась за дверью ванной.
Сергей сидел на диване, слушал шум воды и думал. За
Зачёт по социологии