равно впивались в бёдра, всё равно ничего не скрывали. Она обернулась, бросила взгляд на группу — и улыбнулась.
Она знала. Она всё знала. И улыбалась.
— Пошли, чего встали? — крикнула она. — Вершина уже рядом. Виктор Петрович нас ждёт.
И пошла дальше. А мы пошли за ней. Как заворожённые. Как привязанные. Как стадо баранов, которые идут за пастухом, даже если пастух ведёт их на бойню.
Я смотрел на её покачивающуюся задницу и думал: ещё два дня. Два дня. И ночь между ними. Ночь, которая изменит всё.
— Сань, — Дима вдруг оказался рядом. — Можно вопрос? Только честно.
— Что?
— Ты... ну... ты когда-нибудь видел её голой?
Я остановился. Повернулся к нему. Сжал кулаки.
— Это моя мать, — сказал я.
— Я знаю, — он поднял руки. — Я не со зла. Просто... ну, интересно. Она такая красивая женщина. Ты живёшь с ней. Должен же был случайно увидеть.
Я молчал.
— Ладно, забей, — Дима хлопнул меня по плечу и ускорил шаг. — Но если что — ты счастливчик, Саня. Реально. Не каждый может похвастаться такой мамой.
Он ушёл вперёд, к остальным. А я остался стоять посреди тропы, глядя в небо и считая про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста.
Не помогло.
Впереди была вершина.
А за вершиной — лагерь.
А в лагере — палатки.
И ночь.
Господи, дай мне сил. Или не давай. Я уже не знаю, чего просить.
***
Вершина оказалась ближе, чем я думал.
Ещё полчаса подъёма — и лес внезапно кончился. Просто расступился, как занавес в театре, и мы вышли на открытое пространство: широкая каменистая площадка, поросшая жёсткой травой и мелкими белыми цветами, которые жались к земле, спасаясь от ветра. А впереди, насколько хватало глаз, лежала долина — зелёная, золотая, подёрнутая сизой дымкой, с серебряной ниткой реки где-то далеко внизу.
— Пришли! — объявил Виктор Петрович. — Полчаса отдыха. Перекусите, воды попейте. Дальше — спуск к озеру. Там будем ставить лагерь.
Народ с облегчением побросал рюкзаки. Кто-то сел прямо на камни, кто-то достал телефоны — здесь, на высоте, связь снова появилась, — кто-то пошёл фотографировать вид. Я отошёл к краю площадки, сел на большой плоский валун и уставился в долину. Ветер здесь был совсем другой — прохладный, свежий, пахнущий водой и камнем. Он приятно холодил разгорячённую кожу и немного прояснял голову.
Немного. Но недостаточно.
Потому что краем глаза я видел, как Виктор Петрович снова подошёл к маме.
Она стояла у самого обрыва, спиной ко мне, и смотрела на долину. Ветер трепал её светлые волосы, прижимал футболку к телу, обрисовывая каждую линию — плечи, талию, бёдра. Виктор Петрович подошёл к ней вплотную. Ближе, чем требовали приличия. Ближе, чем подходят к чужой жене или чужой матери. Он встал у неё за спиной, почти касаясь грудью её плеча, и что-то сказал.
Я не слышал слов — ветер уносил их в пропасть. Но я видел, как мама повернула голову, как улыбнулась, как кивнула. И я видел, как Виктор Петрович положил руку ей на поясницу.
Это не был дружеский жест. Не был инструкторский. Он положил руку так, как кладёт мужчина, который уже всё для себя решил. Пальцы легли чуть выше ягодиц, на то самое место, где позвоночник переходит в крестец, и большой палец медленно, почти незаметно погладил ткань футболки.
Мама не отстранилась.
Более того — она чуть подалась назад, прижимаясь к его ладони. И продолжала смотреть в долину, как будто ничего не происходило.
— Ну вот, началось, — раздался голос за моей спиной.
Я обернулся. Девушки — Лена, Таня, Оля, Настя и Карина — сидели на камнях метрах
Как военные трахают женщин