машина выбирала между тем, что положено доложить, и тем, о чём решено промолчать?
Дверь за Ом'рк'таном бесшумно сошлась.
Софи спала глубоко и спокойно, уверенная, что всё под контролем: тревога снята, обещанное получено, любовник оттаял у неё в руках, сын под боком, корабль на страже. Она уже привыкала засыпать вот так — отпустив всё, без груза завтрашнего дня, без вечной необходимости о ком-то заботиться и что-то решать; впервые за долгие годы это стало не редким подарком, а просто её новой жизнью. Без единого «а что если».
Её тело об этом не знало. Внутри, в тёплой, благоприятной среде, в темноте, которую не освещали даже звёзды за прозрачной стеной, уже началось то, чему никто не подавал сигнала тревоги.
Оно делилось.
21 - Софи
Она куда-то шла.
Тесная квартира, где батарея грела только до колен, — и она там, огромная, неуклюжая, счастливая, ведёт ладонью по тугому животу. Потом — гулкий пустой коридор школы, и надо успеть, и не успеть, и ноги не идут. Потом берег. Чёрная вода у самых ступней. Чужая тёплая ладонь поверх её ладони — большая, чуть шершавая, — лежит на животе и держит, и под обеими ладонями толкается изнутри маленькая пятка. Она смеётся, тянется обернуться к тому, кто держит, — а лица нет, только тёплое пятно и запах, и сколько ни вглядывайся, оно не складывается в чьё-то одно. И живот под ладонями то её, знакомый до последней жилки, то вдруг чужой, будто надетый на чужой срок. Картинки сменялись без связи, перетекали одна в другую, рвались, и в каждой была эта тяжесть внизу — живая, ждущая, и не понять, своя или нет.
Толчок повторился — сильнее, чем должен бы. Слишком сильно. Чужой пяткой.
А потом всё погасло. Мрак, ровный и пустой. И в этом мраке проснулось не сознание — раньше всякой мысли проснулось тело. Само, без слов, оно почувствовало тяжесть внизу живота и потянулось к ней рукой.
***
Сначала она не поняла, что не так.
Каюта была прежней — мягкий рассветный свет прибывал с той же бережной медлительностью, Ворн-7 разворачивался за прозрачной стеной дневной стороной, рыжие вихри ползли по диску. Марк сопел рядом, отвернувшись к стене. Всё было на своих местах. И всё-таки что-то было не так — то самое тело, которое все эти дни было таким довольным, таким сытым, сейчас лежало неправильно, тянуло вниз незнакомой тяжестью, как будто за ночь к ней привязали чужой груз.
Она попыталась потянуться, но внезапная тяжесть внизу дала знать о себе первой, взгляд машинально опустился — живот поднимался холмом. Перед сном, мягким, почти выровненным, посвежевшим за время её *диеты*, от него не осталось и следа — тугой, налитый купол, более реальный, чем во сне. Кожа над ним была натянута до блеска.
Несколько секунд Софи просто смотрела. Разум отказывался соединять то, что видели глаза, с тем, что было час назад. Это какая-то ошибка восприятия. Сон, который ещё не отпустил. Она моргнула — холм не исчез. Она положила на него ладонь — и ладонь не провалилась в мягкое, а легла на твёрдое, тёплое, ощутимо живое, и под ней что-то качнулось, перекатилось, ответило на прикосновение. Спина медленно покрывалась холодным потом.
Вот тогда её и накрыло.
— Марк. — Голос вышел не своим. — Марк, проснись. Марк!
Он подскочил, ещё мутный со сна, заворочался — и осёкся, увидев её лицо. А потом увидел то, на что смотрела она.
— Мам... — Вся его всегдашняя лёгкость осыпалась с него разом, как штукатурка. Он смотрел на её живот, и губы у него двигались впустую, не находя ни одной из тех
Сенька