оно не перестанет быть только страхом и не станет фактом, с которым можно работать, — держала её на плаву там, где простой женщине было бы уже не выстоять.
— Так это... что? — спросила она. — Ребёнок? Опухоль? ЧТО, Ом, скажи словом, которое я пойму.
— Ни то ни другое, — ответил он. — Опухоль растёт хаотично. Ребёнок несёт двух родителей. Это — ни то, ни другое. — Он помолчал. — Генетически это ты. Копия. Твоя клетка, запущенная заново. Тело строит из себя — себя.
— Копию, — выдохнула Софи. — Меня.
— Да.
Марк сделал шаг ближе к стене, к медленно вращающемуся комку, и голос у него был тихий, ошарашенный, мальчишеский:
— То есть... у меня там что? Сестра? Или... вторая мама?
— Боже, замолчите оба, — сказала Софи, но без силы.
— Если это я, — она снова повернулась к Ому, цепляясь за конкретику, потому что конкретика не давала окончательно провалиться, — то откуда такой рост? За одну ночь, Ом! Я легла спать плоская! Люди так не растут!
— Люди — нет, — сказал он. — Партеногенез человеку не свойствен. Никто и никогда не ставил подобных опытов — такое стечение обстоятельств просто не складывалось. Мне не с чем сравнить, нечем было предсказать темп. — Модель на стене ускорилась, показывая рост в сжатии: комок набухал, удваивался, удваивался снова. — Оно растёт не с твоей скоростью. Деление не знает человеческих сроков — девяти месяцев, триместров. Оно знает только среду. Пока среда благоприятна, оно будет продолжаться.
— Среда, — повторила Софи. По коже побежал озноб. — А если его не трогать? Совсем? Что тогда?
Ом'рк'тан посмотрел на неё и впервые за весь разговор не стал смягчать.
— Думаю, через несколько часов твоё тело само решит эту проблему, — сказал он. Он помолчал, подбирая понятное ей слово. — Проще говоря — ты родишь.
Слово упало в тишину — будничное, домашнее, оттого ещё более чудовищное здесь, над её тугим чужим животом.
— Рожу, — повторила Софи одними губами.
Она обхватила руками живот — тугой, тёплый, чужой, полный её самой, — и впервые за всю свою выдержанную, собранную жизнь почувствовала, что вот сейчас закричит и не сможет остановиться.
Но не закричала. Потому что Марк смотрел.
***
— Что мне делать. — Она сказала это не как вопрос. — Говори, что делать.
И вот тут Ом'рк'тан повёл себя так, как — она поняла это позже, прокручивая ту минуту, — не повёл бы ни один человек на его месте.
Он не сказал «доверься мне». Не подхватил её на руки, не понёс спасать, не решил за неё. Он остановился — посреди её паники, посреди собственного, едва скрытого смятения — и выложил перед ней варианты. Как всегда. Как тогда, в самом начале, когда дал ей выбор там, где мог просто взять.
— Я могу извлечь плод, — сказал он. — Сегодня, сейчас, пока он ещё не очень большой. Чем дольше ждать, тем тяжелее для твоего тела. — Он помолчал. — Я могу извлечь и уничтожить. Могу извлечь и сохранить — погрузить в стазис, остановить деление, не убивая. Или могу принять роды. Это решение, — он чуть склонил голову, — не моё.
— Не твоё, — эхом отозвалась она.
— Это твоё тело, — сказал Ом'рк'тан. — Я не приму решение за тебя. Скажи, что мне сделать, — и я сделаю.
Софи смотрела на него — на это иссушившее себя существо, которое целый народ выскоблил досуха, чтобы не чувствовать, и которое сейчас стояло перед ней и отдавало ей выбор, хотя любому было бы
Любовь или свобода 3 Новая жизнь (часть 3)