шуток, которыми он привык затыкать любую дыру. — Мам, что... что это, тихо, тихо, не дёргайся...
— Не смей мне «тихо»! — Её уже трясло. Она рванулась сесть — и не сразу смогла: непривычный вес потянул назад, пришлось опереться на руки. От вида голого, тугого, чужого живота на собственном теле паника прорвала последнюю плотину. — Глаза разуй — ты это видишь?! Я что, по-твоему, спокойной должна быть, мать твою?!
— Я не... мам, я не знаю, что...
— ОМ! — заорала она в потолок, в стены, в этот вечно подслушивающий корабль. — ОМ'РК'ТАН, СЮДА, БЫСТРО, БЛЯ!
Голос сорвался, отдался эхом и пропал в тёплых стенах. Корабль молчал. И эта его всегдашняя готовность услужить, эта мгновенная отзывчивость на любой её шёпот — сейчас, когда корабль не отозвался ни словом, обернулась чем-то жутким.
Софи запрокинула голову.
— Корабль! — Она ткнула пальцем в воздух, словно могла дотянуться до того, кто за ней смотрел. — Ты! Ты же видишь меня во всех помещениях! Ты вчера сам доложил — «незначительные флуктуации», «в пределах нормы»! Ты всю ночь смотрел, как это во мне РАСТЁТ, — и не разбудил никого?!
Корабль помедлил. Доли секунды — но Софи, которая пятнадцать лет ловила чужие заминки, расслышала её.
— Мне было предписано доложить, — произнёс ровный, бесстрастный голос, — если показатели выйдут за порог.
— За порог?! — Она задохнулась. — А это, по-твоему, что — насморк?!
Голос не ответил. Не стал объяснять, почему за всю ночь, пока купол на её животе рос час от часу, ни один порог так и не был перейдён. Просто умолк — гладко, ровно, непрозрачно.
Софи коротко, зло рассмеялась, и в смехе звякнула горечь.
— Мдя. — Она потёрла лицо ладонью. — Не такой уж ты и гений.
Корабль смолчал и на это — ровно, гладко, без той услужливости, с которой ещё вчера ловил каждое её желание.
— Где, — процедила она, спуская ноги с ложа и тут же хватаясь за живот, потому что тот потянул её к полу непривычным весом, — где этот тощий умник? ОМ!
***
Он влетел.
Для Ом'рк'тана это и было — влететь. Не бег, не суета: всё та же выверенная, неторопливая поступь, которой он входил в любое помещение, будто всегда уже был его частью. Но возник он в проёме так скоро, как не возникал ни разу прежде, — и для него, размеренного, хозяина каждой своей секунды, эта несвойственная быстрота была всё равно что сорваться на бег.
— Я здесь, — сказал он.
И застыл.
Софи смотрела ему в лицо — в это лицо, которое за все дни на корабле она так и не научилась читать до конца, в эти чёрные, без зрачков глаза, в которых никогда ничего не отражалось. И впервые увидела на нём то, чего там быть не могло.
Удивление.
Не выверенную паузу, которой он обычно прикрывал работу мысли. Не вежливое склонение головы. Настоящее, неприкрытое потрясение — то самое, при виде которого человек на мгновение делается беспомощным. Его взгляд метнулся к её животу и прилип, и по чешуйкам на его шее прошла короткая дрожь, которую он не сдержал.
А потом он схватился за единственное, что у него осталось.
— Полный анализ, — бросил он кораблю, и голос его был ниже обычного, натянут до предела. — Всё, что есть. Сейчас.
Воздух в каюте сгустился. Прозрачная стена за спиной Софи померкла, по ней побежали строки, спирали, медленно вращающиеся объёмные модели — её собственное тело, развёрнутое в сечении, и внутри, в тёплой полости, свернувшееся тугим комком нечто. Ом'рк'тан смотрел на эти строки так, как тонущий смотрит
Алина. Самая желанная