кадык дёрнулся. Он переступил с ноги на ногу, и Рите было видно — даже в полутьме, даже с членом во рту, — как топорщится его ширинка. Он попытался повернуться боком, чтобы скрыть стояк, но вышло только хуже — теперь это было заметно даже со стороны.
Пётр не остановился. Его рука на затылке Риты удерживала её на месте, и она продолжала сосать — медленно, с влажным чмоканьем. Ей было всё равно, что на неё смотрят. Даже наоборот — от того, что этот молоденький мент пялится на неё и не может отвести глаз, ей становилось ещё горячее.
— Так, бойцы, — сказал гаишник, пытаясь вернуть голосу строгость. Голос дрогнул. — Значит, так. Остановка под знаком — нарушение. А тут ещё и... это. — Он осёкся. — Короче. Выбирайте: или по пятере с каждого — и разъехались. Или шалава ко мне в машину для оформления.
Лёха, стоявший у кабины, хмыкнул. Пётр промолчал. Рита оторвалась от члена — не потому, что хотела ответить, а чтобы вдохнуть. Слюна тянулась от губ к головке, и она вытерла рот тыльной стороной ладони, глядя на гаишника снизу вверх.
— А меня никто спросить не хочет, а? — спросила она с вызовом.
Гаишник посмотрел на неё. Их взгляды встретились, и Рита увидела: он не знает, куда девать глаза. Не потому что она голая — он уже насмотрелся. А потому что она смотрит прямо на него, без стыда, и от этого ему неловко. Он начальник, он при исполнении, а она — голая баба на четвереньках — имеет над ним больше власти, чем всё его начальство.
— А ты против, дамочка? — спросил он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на надежду. Что она скажет «да». Что откажется. Что ему не придётся хотеть того, чего он хочет. — Можем до отделения прокатиться. Мужики на дежурстве будут рады. Там знаешь сколько нас по ночам скучает?
Рита смотрела на него. Молодой. Симпатичный. Возбуждённый — ширинка топорщится, как он ни старается повернуться боком. И стесняется. Пытается быть грозным, а у самого пальцы дрожат. Она вдруг почувствовала власть — настоящую, не ту, что даёт подчинение, а ту, что даёт превосходство. Этот мальчик в форме хочет её. И она может дать ему — или не дать. И от этого осознания у неё сладко заныло внизу живота.
Она медленно, с расстановкой, произнесла:
— Нет-нет, что вы. Зачем в отделение? Лучше оформление в вашей машине. Прямо здесь.
Гаишник сглотнул. Кадык дёрнулся снова. Он посмотрел на Лёху — тот стоял рядом, ухмылялся, руки в карманы, как будто всё шло по плану. Потом на Петра — Пётр даже не обернулся. Потом снова на Риту.
— Выходи, — сказал он, и голос сорвался на полтона выше.
Она вылезла из кабины.
Вечерний воздух после дождя ударил в разгорячённое тело прохладой. Кожа покрылась мурашками — сразу, повсюду: на груди, на животе, на бёдрах. Соски сжались в твёрдые комочки. Она стояла на мокром асфальте в одних босоножках на небольшой танкетке — та самая женщина, которая утром вышла из дома, подкрашенная, в синем сарафане, с трусиками на верёвочках для мужа. Теперь от всего этого остались только босоножки. И она.
Она пошла к патрульной машине. Шла не спеша, покачивая бёдрами, и её попа — упругая, плотная, с блестящей полоской между ягодиц — двигалась в такт шагам. Босоножки цокали по асфальту — единственный звук, кроме далёкого шума трассы.
В этот момент по встречной полосе пронеслась одинокая легковушка. Свет фар на секунду выхватил её из темноты — голую, с гордо поднятой головой,
В жизни всё может произойти (и не так уж это и страшно)