и эту новую, запретную, такую живую жизнь. Эту девушку, такую искреннюю, такую настоящую. Она стояла посреди парка, держа за руку девушку, которая вернула ей вкус к жизни, и понимала: сегодня она должна сделать выбор. Или продолжит существовать, или начнет дышать. Полной грудью.
И она выбрала.... Выбрала Аню!
Встречи стали их тайным ритуалом. Дважды в неделю, после уроков, Светлана придумывала предлоги: «задержусь в методобъединении», «схожу в книжный за новым пособием». Она переодевалась в парке, снимала строгий пиджак, распускала пучок, и превращалась в другую женщину — ту, которую знала только Аня.
Они бродили по аллеям, шелестя опавшими листьями, и говорили о литературе. Аня слушала её с таким пылким вниманием, будто Светлана говорила не о Серебряном веке, а интимное признание. Она подхватывала строчки Блока, спорила о Набокове, цитировала Ахматову с дрожью в голосе. Светлана вдруг поняла, что за двадцать лет преподавания никто не слышал её так глубоко, не видел в её словах скрытых смыслов. Даже Дима, когда она пыталась рассказать о книге, вежливо кивал и тут же переключался на футбол.
В кафешках они сидели в укромных уголках, пили облепиховый чай, и Аня иногда касалась её руки, проводя пальцем по запястью, где бился пульс. Светлана краснела, как школьница, и прятала взгляд. Но внутри всё пело: она снова чувствовала себя юной, нужной, желанной.
Кино они выбирали всегда мелодрамы — такие, где любовь побеждает всё. В темноте зала Аня брала её ладонь в свою, переплетала пальцы, и Светлана замирала от этого тихого счастья. Она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть мгновение
Но однажды вечером, когда на экране герои целовались под дождём, Аня повернулась к ней. Её глаза блестели от экранного света и желания.
Поцелуй был не нежным, как в письмах, а жадным, голодным. Аня целовала её так, словно ждала этого целую вечность. Её рука скользнула по бедру Светланы, задрала край юбки, и пальцы проникли туда, куда даже Дима давно не заглядывал без дежурной скуки. Светлана ахнула от неожиданности, но тело предательски выгнулось, откликаясь на каждое движение. Внизу живота разливался жар, в глазах потемнело, дыхание сбилось. Ей это нравилось. Очень. До головокружения, до дрожи в коленях.
Но вдруг её пронзила острая волна стыда. Кинотеатр, люди вокруг, она — мать двоих детей, учительница, пример для подражания — и эта запретная ласка в полумраке. Она представила, как кто-то обернется, увидит... Паника захлестнула с головой.
Светлана резко оттолкнула Аню, вскочила, чуть не опрокинув подлокотник, и, не оглядываясь, побежала по проходу к выходу. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели огнём. Она вылетела в фойе, где яркий свет резанул по глазам, и прижалась спиной к стене, пытаясь отдышаться.
Через минуту вышла Аня — бледная, встревоженная, с дрожащими губами.
— Прости, — сказала она тихо. — Я не должна была...
— Не надо, — перебила Светлана, глядя в пол. — Это я... я не знаю, что со мной. Я не могу. Это неправильно.
— Но тебе понравилось, — мягко сказала Аня, делая шаг вперёд. — Я это почувствовала.....
Светлана подняла на неё взгляд, полный слёз и растерянности. Она хотела солгать, но язык не поворачивался. Вместо этого она прошептала:
— Я боюсь себя. Я боюсь, что если позволю себе это чувство, я рухну. И уже никогда не соберу себя прежнюю.
Аня осторожно взяла её за руку.
— А хочешь ли ты быть прежней? — спросила она.
Светлана молчала. В фойе играла тихая музыка, где-то щёлкал автомат с попкорном, а она стояла на распутье между долгом и счастьем, между привычным холодом и этим обжигающим, пугающим теплом. И впервые за долгие годы она не
Новогодняя Сказка или Командировка - 4