они просто не могли заметить, что калитка ворот открылась.
Алина стояла в проёме уже несколько минут.
Куртка на домашнюю майку, на ногах не зашнурованные кросы, в руке пакет. Глаза уже красные.
Артём поднял голову, когда по спине прошёл холод от вечернего морозца на улице.
Взгляд упёрся во взгляд. Алина не сказала ни слова. Развернулась и сорвалась с места, задыхаясь от слёз.
— Лин!
Член выскользнул. Рита закашлялась, вытерла подбородок и только сейчас осознала происходящее. Увидела, как в пустой проём вылетает Артём, натягивающий джинсы на ходу.
***
Кладбище было за городом. Автобус довёз до ворот и ушёл дальше, пустой. Артём прошёл аллею, зачем-то приветственно кивнув кладбищенскому сторожу. Букет он нёс в правой руке, стебли были мокрые, а обёртка протёрлась. Хризантемы.
Могила была в третьем ряду от дорожки. Кажется простым, но Артём не сразу смог найти необходимое место. Спасало только то, что территория всего кладбища была довольно скромной.
Камень установили простой. Серого цвета, без лишних деталей. Но уже не просто деревянный крест. Фотографию он не стал разглядывать сразу. Боялся встретиться глазами с призраком. Положил букет к основанию, поправил, чтобы не сполз в лужу, и только потом выпрямился.
— Прости, что не пришёл. Дела. Да и зачем? Ну... А вот зачем? Ведь тебе всё равно. Ну... Зачем мёртвому гости у могилы? Ты ж не видела, не слышала. Мёртвая же. А мне стоять среди толпы, чего-то там выслушивать. Упаси Господь, ещё и говорить чего-то. А я ж и без похорон помню.
Он погладил серый камень там, где была фотография.
— Не хотелось бы... а помню.
Артём постоял ещё, пока руки не зазябли. Говорить больше было нечего. Простить его тут было некому, и он это понимал уже по дороге сюда.
Потом развернулся и пошёл к воротам. Решительно. Не оглядываясь. Чтобы не заметить взгляд с укоризной. Чтобы случайно не прочитать надгробную надпись:
«Смирнова Рита Николаевна, любимая дочь, ушедшая к Богу и обретшая покой в двадцать лет».
5
На остановке не было расписания. Просто столбик с ржавой табличкой, на которой уже давно не угадывалось ни одной буквы. Артём сунул руки поглубже в карманы пальто. А пальто было тоненькое, для городского променада, совсем не для путешествий до кладбища за городом. Пальцы за пять минут на ветру задубели. Он попытался согреть их дыханием, но изо рта шел только пар, а тепла как такового не было.
Автобус пришел через двадцать минут. Артём сел у окна, у самого колеса, где обычно теплее от двигателя, но многочисленные щели в дверях транспорта сводили на нет все старания мотора нагреть пространство. За окном поплыли поля, потом лесополоса без листьев, потом первые девятиэтажки. Серые, одинаковые, такие ненавистные.
Всю дорогу он тёр ладони друг о друга в надежде хотя бы малость их согреть.
Он вышел и тут же припустил лёгким бегом. Мороз окончательно добил пальцы его ног в совсем уж лёгких туфлях. Мечта поскорее оказаться в тёплой квартире заставила даже проигнорировать лифт и подняться на этаж пешком. Весь подъезд вонял чьей-то жареной картошкой.
Точно не его картошкой. Его квартира встретила его тишиной, от которой звенело в ушах. И звенело не просто абстрактным шумом — он слышал голоса. Нет, это не было проявлением шизофрении — призраки прошлого атакуют всякого, кто от них бежит, стоит ему оказаться в тишине.
В квартире, к слову, было холоднее, чем на улице. Батареи были чуть теплые. Вчера это не было так заметно из-за относительно тёплой погоды за окном. Сегодняшние заморозки воочию показали, что родители напрасно экономили, прикручивали вентиль. Артём потрогал батарею ладонью. Ладонь была ледяная, батарея тоже. Разницы меж ними почти не было.
Попутчица