Первая --- реальная: сорок акров выжженной августовским солнцем земли в часе езды от города, обветшалые постройки, проржавевшая техника, запах застоявшейся воды из колодца. Ферма дяди Роберта и тёти Марты, куда родители отправляли Еву каждое лето, потому что летний лагерь стоил дорого, а присматривать за восьмилетней девочкой в тесной городской квартире было некому.
Вторая версия --- та, что жила в памяти Евы тридцать лет спустя: райский сад, где утро пахло свежескошенным сеном, а вечер --- дымом из трубы, где солнце всегда садилось медленно, окрашивая небо в цвета, для которых не существовало названий.
Обе версии были правдой. Это делало воспоминания опасными
Ева помнила первый раз.
Ей было восемь. Июль, жара стояла такая, что асфальт в городе плавился, прилипая к подошвам. Мама с папой ссорились --- опять о деньгах, о кредитах, о том, что отец слишком много пьёт, а мать слишком много работает. Голоса взлетали к потолку, натыкались на него и падали обратно, разбиваясь об стены.
— -- Ева, собирайся, --- сказала мама однажды утром, не поднимая глаз от кофе. --- Едешь к тёте Марте на всё лето.
— -- А вы?
— -- Нам нужно разобраться с некоторыми вещами.
Девочка не спросила, с какими. Знала: ответа не будет.
Тётя Марта встретила её на пороге --- круглая женщина с загорелым лицом и руками, которые пахли тестом. Обняла крепко, слишком крепко, так что Ева задохнулась в складках хлопкового платья.
— -- Ну вот и ты, девочка. Проголодалась? Сейчас накормлю.
Дядя Роберт стоял у сарая, чинил что-то в тракторе. Высокий, худой, с лицом, которое, казалось, видело слишком много солнца и слишком мало радости. Кивнул Еве молча, вытер руки о штаны.
— -- Покажешь ей лошадей? --- спросила тётя.
— -- После обеда.
Но Ева не могла ждать.
Конюшня находилась в дальнем углу участка, за огородом и курятником. Старое деревянное здание, крыша просела посередине, стены покосились. Внутри было прохладно, темно, и пахло --- так, как пахнут места, где живут существа, не знающие лжи.
Сено. Пот. Навоз. Кожа. Тепло.
Ева вошла, прищурившись. Солнечный свет пробивался сквозь щели в стенах, рисуя полосы на полу. Пыль кружилась в лучах, как золотистый снег.
Старая кобыла, коричневая с белой звездой на лбу. Стояла неподвижно, только хвост лениво отмахивался от мух.
— -- Это Звезда, --- сказал голос за спиной.
Ева обернулась. Дядя Роберт прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы.
— -- Ей двадцать три года. Для лошади это как восемьдесят для человека.
— -- Она добрая?
— -- Смотря что ты понимаешь под добротой. Она терпеливая. Это важнее.
Он открыл дверь стойла, жестом пригласил Еву войти.
— -- Протяни руку. Медленно. Пусть понюхает.
Девочка шагнула внутрь. Сердце колотилось --- не от страха, от предвкушения. Она подняла ладонь, замерла.
Звезда опустила морду, коснулась кожи тёплыми ноздрями. Выдохнула --- влажно, горячо. Запах был сильным, животным, будил что-то глубоко внутри, что-то, о чём восьмилетняя Ева ещё не могла знать, но уже чувствовала.
Принадлежность. Принятие. Дом.
«Я хочу принадлежать этому миру», --- подумала она, чувствуя, как тепло разливается по телу, словно обнимая изнутри. «Здесь меня не будут судить, не заставят быть меньше, чем я есть».
— -- Можно её погладить?
Дядя кивнул.
Ева провела рукой по шее лошади --- мягко, неуверенно. Шерсть была короткой, тёплой, пульсирующей под пальцами. Мышцы под кожей двигались, как вода под льдом.
Звезда фыркнула тихо, довольно.
И тогда Ева заплакала.
Не знала почему. Слёзы сами покатились по щекам, горячие, неудержимые. Она прижалась лицом к шее лошади, вдохнула глубоко --- сено, пот, жизнь --- и почувствовала, как что-то сломалось внутри.
Тётя Люба и её трусы