Пустее. Тётя Марта ходила по дому как призрак, делала всё по привычке: готовила, убирала, кормила кур. Но глаза были мёртвыми.
— -- Ева, --- сказала она однажды вечером, когда они сидели на крыльце, глядя на закат. --- Я продаю ферму.
Девочка обернулась:
— -- Что?
— -- Не могу одна. Слишком много работы. Слишком много воспоминаний.
— -- Но... Звезда...
— -- Я найду ей хорошее место. Обещаю.
Ева почувствовала, как что-то обрывается внутри. Тонкая нить, которая связывала её с этим местом, с прошлым, с собой.
— -- Я могу помочь! Я буду приезжать чаще, я...
— -- Ты ребёнок, Ева. У тебя школа. Друзья. Жизнь.
— -- У меня нет друзей, --- ответила Ева тихо. --- И жизни тоже нет.
Тётя Марта сжала её руку:
— -- Когда-нибудь будет. Обещаю.
Но Ева не поверила.
— --
Ферму продали к осени.
Новые владельцы --- молодая пара из города, хотели открыть турбазу. Звезду отправили в конный клуб в двадцати километрах.
Ева приехала попрощаться.
Лошадь стояла в новом стойле --- чистом, просторном, с автопоилкой и резиновыми ковриками на полу. Но она выглядела... потерянной.
— -- Привет, девочка, --- Ева протянула руку, погладила морду. --- Как ты здесь?
Звезда толкнула её плечом --- слабо, устало.
— -- Я знаю. Я тоже скучаю.
Они стояли так долго. Ева прижалась щекой к шее лошади, вдыхая знакомый запах, и тихо, чтобы никто не слышал, прошептала:
— -- Прости. Прости, что не смогла тебя спасти.
«Я слабая, --- думала она, слезы жгли глаза. --- Я не смогла защитить то, что люблю. Но однажды я стану сильнее».
Когда уезжала, не оглянулась. Если бы обернулась, не выдержала бы.
— --
Через год тётя Марта умерла. Инсульт. Ева узнала из телефонного звонка матери.
— -- Похороны в субботу. Хочешь поехать?
— -- Нет, --- ответила Ева.
Солгала. Хотела. Но не могла. Не могла смотреть на гроб, на чужие лица, на ферму, которая больше не была её фермой.
Вместо этого она заперлась в комнате, достала старую фотографию: она, восьмилетняя, сидит на Звезде, улыбается так широко, что видны все зубы.
И заплакала впервые за год.
— --
Детство кончилось в тот день, когда продали ферму.
Всё остальное --- школа, университет, первая работа --- было просто временем, которое нужно было прожить.
Ева не вписывалась. Нигде. Ни в какую компанию, ни в какую группу. Слишком высокая ( в шестнадцать лет), слишком крупная (спортивное телосложение, которое одноклассницы называли «мужским»), слишком тихая.
Мальчики не обращали на неё внимания. Или обращали --- но не так. «Эй, Ева, можешь помочь передвинуть шкаф?» «Ева, ты же сильная, подними это».
Она была инструментом. Не девушкой.
К восемнадцати она смирилась: любовь --- это для других. Для тех, кто умеет кокетничать, смеяться над глупыми шутками, притворяться слабыми.
Ева не умела притворваться.
«Я слишком большая, чтобы прятаться, --- думала она, глядя в зеркало на свое сильное тело. --- Но в этой силе есть что-то, что пугает меня... и притягивает. Может, я предназначена для чего-то большего, чем человеческая любовь?»
— --
Потом появился Дэвид.
Двадцать шесть лет, спокойный, носил очки, работал бухгалтером. Они встретились в библиотеке --- оба тянулись к одной и той же книге.
— -- Простите, --- сказал он.
— -- Берите, --- ответила Ева.
— -- Может, вместе почитаем?
Глупая фраза. Но она улыбнулась.
Они встречались полгода, прежде чем он сделал предложение. Ева согласилась не потому, что любила (не знала, что такое любовь), а потому, что он был... удобным. Предсказуемым. Безопасным.
Свадьба была маленькой. Родители Евы пришли пьяными. Родители Дэвида не пришли вообще.
— -- Ничего, --- сказал он. --- Нам они не нужны.
Ева хотела верить.
— --
Брак продержался два года.
Первый год был терпимым. Дэвид работал, Ева тоже. Вечерами смотрели телевизор, по выходным
Первая тренировка