Так вот оно. Финальное испытание. Она не просит. Она ставит меня перед выбором: остаться игрушкой или стать... чем? Инкубатором. Живой фермой. Вещью с биологической функцией.
Это рационально безумно. Любой психолог скажет: беги. Любой юрист: это эксплуатация. Любая феминистка: предательство.
Но почему между ног уже влажно? Почему живот сжимается не от ужаса, а от... предвкушения?
Она не ответила сразу. Просто продолжала гладить мои волосы — медленно, гипнотически. Как успокаивают испуганное животное.
«Готовность — это частный случай согласия, — ответила она. Нам достаточно второго. Поэтому я не прошу ответа сейчас».
Я подняла на неё глаза — удивлённо.
«Ты будешь думать. Неделю. Две. Месяц, если нужно. Это не решение, которое принимается сгоряча».
Часть 8: Внутренняя борьба
Наутро госпожа не упоминала вчерашний разговор. Ни намёком. Ни взглядом. Это было страннее любого давления. Я ожидала продолжения — и не получила его. Вместо этого получила пространство, в котором ожидание стало функцией.
За завтраком я заметила, что выбираю еду, исходя из какого-то негласного требования. Не диеты. Не вкуса. Требования, которому ещё не дали названия. Я отложила чашку и поняла: раньше я бы спросила себя «почему», теперь — «правильно ли». Разница была тонкой и решающей. Она наблюдала, не вмешиваясь. Иногда присутствие сильнее указаний. День прошёл спокойно. Слишком спокойно. Никаких проверок, никаких напоминаний. И именно это заставляло мысли возвращаться к одной и той же точке — как вода возвращается в углубление, потому что так устроен рельеф. Я не формулировала решение. Я проверяла устойчивость новой логики. И каждый раз она выдерживала. Я чувствовала, как внутри меня сталкиваются два мира. Современная женщина во мне кричала о рисках, о девяти месяцах зависимости, о потере фигуры и контроля: Это рабство, настоящее, биологическое! Ты потеряешь всё, что построила: карьеру, тело, свободу. Ты станешь вещью по-настоящему! Но рабыня... рабыня внутри меня содрогалась от восторга, тело отзывалось влажным пульсом на мысль о таком унижении, о том, как моя утроба станет её собственностью. Почему меня так возбуждает мысль о потере себя? Это мазохизм предельный или наконец-то самопознание? Я хочу сказать „нет“... но тело кричит „да“.
Идея того, что я буду носить в себе плод, который принадлежит Ей. Что Майк будет использовать меня как инструмент, выполняя Её план, его член врываясь в меня ежедневно, оставляя следы семени и синяков. Что моё тело станет алтарем, на котором зародится жизнь по её слову... Это было пугающе и невероятно сексуально, заставляя соски твердеть от одного воображения. Я ненавижу эту мысль... и люблю. Я разрушаюсь... и оживаю.
Эти противоречия сводили с ума. Через две недели Кейт поймала меня у офиса. Без предупреждения.
«Эв, хватит». Её лицо было жёстким. «Ты пропала. Не отвечаешь. Выглядишь... странно. Тебе нужна помощь?»
Я стояла с кофе в руке, чувствуя, как под юбкой саднит кожа — вчерашние следы пальцев Майка на внутренней стороне бёдер.
«Всё в порядке. Правда».
«Врёшь». Она схватила меня за запястье — слишком крепко. На секунду я увидела в её глазах настоящий страх. «Кто-то тебя контролирует. Я вижу. Скажи имя — и я помогу».
Назови имя. Скажи: "Женщина, с которой я живу, хочет, чтобы я родила ей ребёнка от случайного мужчины". Скажи — и Кейт вызовет полицию. Вытащит тебя.
Вернёт в нормальность.
Я медленно высвободила руку.
«Никто меня не контролирует. Я... просто меняюсь. Люди меняются, Кейт».
«Не так». Её голос дрогнул. «Не настолько быстро. Не исчезая из жизни друзей».
Я сделала шаг назад.
«Мне пора на встречу».
Развернулась и ушла. Не оглядываясь. Сердце колотилось так, что готово было вырваться.
Ты только что отрезала последнюю верёвку. Последний шанс на спасение.
Или на возвращение в клетку под названием "нормальная жизнь".
Ксюша