сжималась в пульсирующих спазмах, сок пропитал трусики — которых не было, потому что она не позволила их надеть — и тёк прямо на бархатное сиденье.
Боже, что если останется пятно?
На сцене Саломея пела о страсти и смерти. Её голос — высокий, пронзительный — сливался с пульсацией в моём лоне. Я кусала губу, пытаясь не застонать.
Госпожа наклонилась ко мне — её губы коснулись уха.
«Ты капаешь на моё кресло. Чувствуешь?»
Я кивнула — судорожно.
«Хорошо. Пусть капает. Это часть представления. Моего личного».
Её рука скользнула выше по бедру — под платье, поверх чулка, к краю резинки. Остановилась в миллиметре от мокрой кожи.
«Хочешь, чтобы я коснулась?»
«Да... пожалуйста... Госпожа...» — прошептала я, едва слышно.
«Нет». Рука убралась. «Терпи».
Антракт:
Свет зажёгся. Люди поднялись, потянулись к фойе за шампанским.
«Останься». Госпожа встала. «Я вернусь через десять минут».
Она ушла, оставив меня одну в ложе.
Я сидела, не смея пошевелиться. Внизу, в партере, две женщины обсуждали наряды. Слева, в соседней ложе, пара целовалась — украдкой, думая, что никто не видит.
Они живут в нормальном мире. Мире, где ошейники носят как украшения, а цепи — на шее, не между ног.
Я больше не из их мира.
Рука непроизвольно потянулась вниз — к подолу платья. Только коснуться. Только облегчить это нестерпимое давление на клитор.
«Не смей».
Я дёрнулась. Госпожа вернулась — бесшумно, как тень. Стояла в дверях ложи, с двумя бокалами шампанского.
«Руки на колени. Немедленно».
Я подчинилась, чувствуя, как лицо заливает краской.
Она села, протянула мне бокал.
«Пей. Тебе нужно продержаться ещё час».
Второй акт:
Спектакль достиг кульминации. Саломея танцевала танец семи покрывал — медленно, эротично, сбрасывая слой за слоем. Публика замерла, зачарованная.
Я не видела сцены. Видела только пульсирующую тьму за закрытыми веками. Цепь стала раскалённой проволокой, каждое прикосновение которой посылало электрические разряды по нервам.
Госпожа наклонилась снова.
«Представь, что это ты. На сцене. Голая. Под светом софитов. И все эти люди видят цепь. Видят, как она впивается в твой клитор. Видят, как ты течёшь».
Нет... не могу... это слишком...
«Представь их взгляды. Осуждение. Возбуждение. Зависть».
Боже, да...
«Кончи. Тихо. Сейчас».
Разрешение было как спусковой крючок.
Оргазм накрыл — не постепенно, а мгновенно, сокрушительно. Тело сжалось, судорога прошла от затылка до кончиков пальцев ног. Я вцепилась в подлокотники кресла, впившись ногтями в бархат, стиснув зубы, чтобы не закричать.
Волна за волной — бесконечные, разрушительные. Киска сжималась вокруг цепи, выдавливая новые порции влаги. Ноги тряслись. В ушах звенело.
А на сцене Саломея продолжала танцевать.
Госпожа взяла мою руку — крепко, якорь в шторме — и держала, пока судороги не стихли.
После:
Спектакль закончился. Аплодисменты. Люди поднялись. Мы ждали, пока толпа не рассосалась.
Я не могла встать. Ноги не держали.
Госпожа помогла мне подняться — одной рукой под локоть, другой поддерживая за талию. Повела к выходу — медленно, как раненую.
В автомобиле она расстегнула ремешок на талии, освободила цепь. Металл отлип от кожи — влажный, блестящий. Клитор пульсировал, опухший до невозможности.
Она аккуратно сняла цепь. Положила в бархатную коробку.
«Ты была идеальна. Даже лучше, чем я ожидала».
Я лежала на сиденье, всё ещё дрожа. Слёзы текли сами — не от боли, от переизбытка.
«Спасибо, Госпожа», — прошептала я. «Спасибо...»
Она накрыла меня пледом, поцеловала в лоб.
«Теперь ты понимаешь? Контроль — это не только верёвки и плеть. Это умение владеть тобой в местах, где никто не догадывается».
Я кивнула, закрывая глаза.
Да. Я поняла. Я принадлежу ей везде. Не только в спальне. Везде.
На следующий день:
Мы сидели за завтраком. Госпожа читала газету. Я пила кофе, чувствуя лёгкую боль между ног — приятную, напоминающую.
«Кстати», — сказала она, не поднимая глаз от текста. «Ты оставила мокрое пятно на кресле. Видела его, когда уходили. Интересно, кто сядет в
ночь с женой знакомого