— холодный, тяжёлый, неумолимый — я чувствовала не стыд.
В субботу вечером Госпожа объявила:
«Сегодня мы идём в театр. Опера. „Саломея" Штрауса. Я уже купила билеты в ложу».
Я замерла, держа в руках чашку чая. Театр? Мы почти не выходили вместе на публику. Наш мир существовал в границах её квартиры, иногда — ресторана в другом конце города, где никто нас не знал.
«Что надеть?» — спросила я осторожно.
Она улыбнулась — той особой улыбкой, которая означала: у меня есть план, и он тебя разрушит.
«Я выберу. Иди в спальню. Раздевайся полностью. Жду через десять минут».
Я стояла посреди спальни — обнажённая, руки по швам, слегка дрожа. Не от холода. От предвкушения, смешанного с тревогой. Когда она так говорила, это всегда означало нечто... особенное.
Госпожа вошла с чёрной коробкой в руках — бархатной, размером с книгу. Положила на кровать. Открыла.
«Подойди».
Она пристегнула тонкую серебряную цепь к кольцу пирсинга. Холодный металл прошёл между ног, затянулся сзади на кожаном ремешке у талии — туго, разделяя ягодицы и создавая постоянное давление на клитор. „Теперь — платье“, — сказала она, и шёлк тяжёлой тканью скрыл всё, кроме этого невыносимого, дразнящего присутствия.
Автомобиль. Кожаное сиденье. Каждая кочка, каждый поворот — цепь двигалась, тёрлась, стимулировала. Я сидела идеально прямо, вцепившись пальцами в сумочку, стараясь дышать ровно.
Госпожа вела машину спокойно, одной рукой на руле. Другая лежала на моём бедре — поверх платья, но давление было властным, напоминающим.
«Ты уже хочешь кончить?» — спросила она без эмоций, как о погоде.
«Да, Госпожа», — выдохнула я.
«Потерпи. Нам ещё два акта смотреть».
Два акта. Час. Полтора. Боже.
Вестибюль театра:
Люди. Много людей. Мужчины в смокингах, женщины в роскошных платьях и драгоценностях. Запах парфюма, шелест тканей, сдержанный смех.
Я шла рядом с Госпожой — медленно, осторожно. Каждый шаг заставлял цепь скользить, впиваться, дразнить. Клитор пульсировал так сильно, что казалось, все должны слышать моё сердцебиение.
Пожилой мужчина в золотых очках кивнул нам — вежливо, приветливо. Я кивнула в ответ, чувствуя, как под платьем стекает капля влаги по внутренней стороне бедра.
Он не знает. Никто не знает. Но я знаю. И она знает.
И это... это невыносимо возбуждающе.
Старая Эвелин кричит: Это безумие! Ты в публичном месте! Люди вокруг! Это унижение!
Новая я шепчет: Именно поэтому так мокро. Именно поэтому соски твердеют под платьем до боли. Ты течёшь от мысли, что вся эта респектабельная толпа не догадывается, что под элегантным платьём — ошейник и цепь, впивающаяся в клитор.
Старая: Что, если кто-то заметит?
Новая: Тогда все узнают правду. Что ты — её вещь. И эта мысль заставляет тебя хотеть кончить прямо здесь, в вестибюле, среди хрустальных люстр.
Второй ярус, ложа слева. Красный бархат, позолота, приглушённый свет. Мы сели — Госпожа ближе к перилам, я рядом, чуть позади.
Сесть было пыткой. Цепь натянулась ещё сильнее, врезаясь в клитор и губы. Я сжала бёдра инстинктивно — и это только усилило давление.
«Сиди прямо. Ноги вместе. Руки на коленях». Её голос был тихим, но приказ — абсолютным.
Я выпрямилась. Положила руки на колени — аккуратно, как прилежная ученица. Внутри всё горело.
Свет погас. Оркестр заиграл вступление.
Во время спектакля:
Сцена была размыта. Я не слышала слов, не следила за сюжетом. Вся моя вселенная сузилась до тонкой цепи между ног.
Каждый вдох — трение.
Каждая смена позы — новая волна стимуляции.
Я пыталась замереть, но тело предавало: мышцы непроизвольно сжимались, пытаясь облегчить напряжение, и это только усиливало ощущения.
Госпожа сидела рядом, спокойная, сосредооченная на сцене. Но её рука лежала на моём бедре — поверх платья, чуть выше колена. Иногда сжимала. Напоминала.
Не сей. Терпи.
К середине первого акта я уже была на грани. Киска
Туалет, грязный секс