Я сидела, обхватив колени. Телефон лежал рядом — выключенный. Тринадцать пропущенных от мамы. Восемь от Кейт. Четыре с работы.
Параллельный мир, где я — нормальная.
Госпожа вышла с бокалом вина — для себя. Мне протянула воду с лимоном.
Она села рядом. Её рука обняла мои плечи.
«Будет тяжело. Будут дни, когда ты возненавидишь меня. Возненавидишь это решение. Своё тело. Но я буду рядом. Каждый день. Каждую ночь. Ты не одна в этом».
Я прижалась к ней. Закрыла глаза.
Все сомнения, все вопросы последних месяцев — "Это правильно?", "Я сошла с ума?", "Куда я иду?" — вдруг стали неважны.
Потому что теперь есть факт. Биологический. Неоспоримый.
Я беременна.
Моя утроба — больше не моя. Она стала инкубатором её воли.
И странное дело: это осознание не ужасает. Оно... освобождает.
Все решения теперь приняты. Все развилки пройдены. Не нужно выбирать между карьерой и служением — служение победило. Не нужно думать о завтрашнем дне — она думает за меня. Не нужно быть "Эвелин Джонс, сильной независимой женщиной" — я "Золотой сосуд", и этого достаточно.
Я провела рукой по животу. Там, внутри — крохотная клетка. Она не знает философии, морали, феминизма. Она просто растёт. Слепо. Покорно.
Как и я.
Мама никогда не поймёт. Кейт отвернётся. Общество назовёт жертвой.
Но это не их история. Это — моя.
История женщины, которая всю жизнь задыхалась под грузом свободы. И наконец нашла того, кто забрал эту свободу. Вместе с утробой. Вместе с именем. Вместе с будущим.
И я благодарна.
Часть 11: Пик воплощения
Девятый месяц превратил моё тело в чужое, громоздкое подношение. Живот стал тугим, как барабан, кожа на нем натянулась до прозрачного блеска, и каждое движение Майка внутри — теперь уже не мужчины, а его сына — отдавалось тяжелой, изматывающей болью, смешанной с странным, мазохистским удовольствием. Я сидела в кресле, не в силах даже самостоятельно подняться, чувствуя себя выброшенным на берег китом, лишенным грации и воли, с грудью, уже налившейся молоком, и сосками, чувствительными к малейшему дуновению. Я ненавижу это тело — оно больше не моё. Но люблю, что оно стало её творением. Я уродлива... и прекрасна в своём уродстве.
Дверь скрипнула. Госпожа вошла, и я привычно попыталась выпрямиться, но лишь беспомощно выдохнула. Она подошла и встала надо мной, глядя сверху вниз с тем самым выражением хищного удовлетворения, которое заставляло мои соски твердеть даже сейчас, сквозь усталость.
«Посмотри на себя», — негромко приказала она.
Я опустила взгляд на свой огромный живот, на отекшие лодыжки. «Я чувствую себя... безобразной, Госпожа. Я просто огромный кусок живой плоти. Во мне не осталось ничего от той женщины, которую вы когда-то взяли в игру. Я потеряла себя полностью. И нашла что-то тёмное, настоящее.»
Она медленно опустилась на колени — не в знак почтения, а чтобы оказаться на уровне моего чрева. Её ладони, унизанные кольцами, властно обхватили мой живот, сжимая его так сильно, что я вскрикнула от внезапной боли, которая эхом отозвалась в лоне.
«Ты никогда не была так прекрасна», — прошептала она, прижимаясь щекой к натянутой коже. «Ты — мой живой инкубатор. Мой самый дорогой и сложный инструмент. Раньше ты отдавала мне свои стоны, теперь ты отдаешь мне свои органы, свои силы, свой сон. Майк наполнил тебя, но это моя жизнь раздувает твои ребра.»
В этот момент ребенок внутри толкнул её в щеку. Госпожа рассмеялась — сухо, торжествующе.
«Слышишь? Он уже знает, чей он. А ты... ты просто колыбель. Самая верная, самая покорная вещь в моем доме. Ты до краев полна моим приказом.»
Страх перед родами, боль в пояснице, унижение от собственной неповоротливости — всё это вдруг смыло
Елена Васильевна